Они успели уйти от своих обидчиков, и теперь, обессиленные, пытались просто отдышаться. Их снова избили те парни постарше из детского дома. Это уже стало настолько привычным, что Серёжа и Олег почти не удивлялись, лишь молча сносили очередной удар судьбы.


Разумовский сидел на шершавом асфальте, сплёвывая горькую кровь, и прятался вместе с Волковым в тени, подальше от чужих глаз. Олег смотрел на свои руки — на сбитые, саднящие костяшки, — и вытирал кровь с разбитого носа. Серёжа, заметив его взгляд, потянулся к нему, чтобы помочь, но Волков тихо пробормотал, почти не поднимая головы:

— Серый, не надо… — голос его был хриплым, без злости, только с бесконечной усталостью, которая давно въелась в каждую клетку. Олег понимал: Серёжа и сам едва держится на ногах, и сейчас важнее было подумать о себе, чтобы потом суметь поддержать другого.

— Волче, брось геройство, тебе досталось больше, чем мне, — тихо прошептал Разумовский, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ну, физически — да, — Олег горько усмехнулся, — а вот морально — тебе. «Пидор» к тебе прилип, как клеймо, и не оторвать.

— Оно уже давно, ты сам знаешь, — вздохнул Серёжа, и в его словах была не обида, а какая-то странная, привычная боль. Это прозвище действительно шло за ним по пятам, как тень, и он научился терпеть, хотя в глубине души всегда понимал, откуда оно взялось, и от этого становилось только тяжелее.

— Просто надо мне реже глазки строить, — шуточно буркнул Олег, щёлкнув пальцем по носу Серёжи. Тот смутился, и румянец тут же залил его бледные щёки.

— Я не строил… — Разумовский прикусил губу, отводя взгляд, словно прячась от собственных мыслей. — Ты же сам не против…

— Ну допустим, — хмыкнул Волков, глядя на раскрасневшегося парня, и в его глазах мелькнула нежность, скрытая за усмешкой. — Они просто завидуют, что я такого сладкого мальчика у них увёл.

— Олег! — Серёжа вспыхнул до корней волос, посмотрел на него в изумлении, а потом шутливо толкнул его в бок, но в этом жесте не было злости — только смущение и тепло.

— Мой сладкий мальчик меня бьёт? — Волков ухмыльнулся, придвигаясь ближе, и его дыхание коснулось щеки Серёжи. — Забыл, кто тебя защищал?

— Олеж… Прекрати… — Серёжа сжал губы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как отчаянно хочется спрятаться от этих ласковых слов.

— Люблю, когда ты краснеешь, — прошептал Олег ему на ухо, и его голос был тёплым, как весенний ветер, а потом он легко чмокнул его в щёку, оставляя там невесомое прикосновение, которое сказало больше, чем любые слова.

Серёжа замер, чувствуя, как это прикосновение разливается по коже теплом, стирая боль и горечь. Он не знал, как отвечать на такую нежность — она была непривычной, почти чужой, но именно она держала его на плаву, когда всё остальное рушилось. Он молчал, боясь спугнуть этот миг, и только смотрел на Олега, в его усталые, но всё ещё живые глаза.

— Ты ведь понимаешь, что они нас не оставят? — тихо спросил Серёжа, и в его голосе была не паника, а тупая, устоявшаяся тоска. — Пока мы вместе, они будут злиться. Им не нужна наша правда, им нужна наша слабость.

Олег не сразу ответил. Он сжал его пальцы, холодные и дрожащие, и притянул к себе, позволяя Серёже уткнуться лицом в его плечо.

— Пусть злятся. Мы уже привыкли. Но если я перестану быть рядом, ты сломаешься, Серый. А я не хочу видеть, как ты гаснешь.

Волков замолчал, чувствуя, как Разумовский судорожно вздохнул, и в этом вздохе было всё: и страх, и доверие, и та хрупкая надежда, которая ещё теплилась где-то в глубине. Олег знал, что они не победят мир, но он был готов бороться хотя бы за этот маленький островок, где им обоим не нужно было притворяться сильными.