Ночь. Старенькая кухня в хрущевке, окутанная призрачным лунным светом, просочившимся из окна. Комната была погружена в плотный, удушливый табачный дым, несмотря на приоткрытую форточку, словно невидимая завеса, скрывающая от мира боль.

На табуретке, как призрак в этом сумраке, сидел Серёжа. Каждая затяжка сигареты выдавала его изнутри, а глаза его были бездонными колодцами, в которых отражалась лишь пустота. Десяток черных, гнусных мыслей роились в его голове, терзая душу.

С запястий тонкой, но настойчивой струйкой стекала кровь, падая на пол неслышными каплями. Но Серёже было всё равно. Он выместил всю свою ярость, всю свою боль на себя, как делал это всегда, и сегодня, казалось, превзошел сам себя в этом самоистязании. Казалось, он больше не чувствовал ничего, кроме этой пронзительной, тупой боли, которая стала его единственным спутником в этой безмолвной ночи.

Лунный свет, казалось, пытался отчаянно прорваться сквозь табачную пелену, но лишь добавлял угрюмости и безжизненности этой сцене. Каждая капля крови, падающая на холодный линолеум, отзывалась в Серёже не болью, а странным, искаженным чувством облегчения. Словно кусочки его измученной души, отрываясь, уносили с собой часть невыносимого груза. Он был словно корабль, тонущий в безбрежном океане отчаяния, и эти раны были его последними спасательными шлюпками.

Ночь, казалось, затаилась, наблюдая за ним с немым сочувствием. Ветер за окном тихонько стонал, вторя его собственной боли, но даже этот звук не мог пробиться сквозь глухую стену его переживаний. Он был один, совершенно один в этом мире, с самим собой и своими демонами. И эти демоны, казалось, торжествовали, наслаждаясь его полным поражением.

Его пальцы, испачканные собственной кровью, дрожали, но не от холода. Это была дрожь опустошения, предвестие небытия, которое он так страстно желал. Он закрыл глаза, пытаясь найти в темноте хоть какой-то отклик, хоть какое-то подобие покоя. Но там, за веками, бушевал ураган, который невозможно было остановить.

В груди разливалась пустота, такая же глубокая и бездонная, как его глаза. Он больше не боролся, не сопротивлялся. Только тихое, скорбное смирение, как последний вздох перед окончательным уходом. И в этой тишине, среди дыма и крови, Серёжа медленно растворялся, становясь частью этой безысходной ночи.