При общении с коллегами по поводу терапии с верующими пациентами я зашла в тупик: как объяснить, что такое переживание собственной греховности и раскаяния?

С одной стороны, все просто (берем аналитическую оптику): когда человек бьется в истерике, утверждая, что ему нет прощения, это иллюстрация работы жестокого, садистического Сверх-Я, которое уничтожает субъекта. Можно копнуть глубже и разглядеть за этим самую нарциссическую гордыню, вывернутую наизнанку, когда человек упивается своей исключительностью в статусе самого ужасного грешника, а там и упоение своим симптомом подъехало. И, безусловно, специалисту важно поисследовать, почему психика зафиксировалась именно на этом конкретном эпизоде, проигнорировав другие грехи (а если мы говорим про христиан, важно напомнить, что они вообще ежедневно совершаются, пусть и в мелочах).

Но проблема в том, что за всей конструкцией теоретического аппарата есть риск потерять живого человека, которому в данный момент невыносимо больно. Как бы мы ни препарировали его чувство вины, это совершенно не отменяет того факта, что он совершил нечто, разрушающее его собственную систему координат, и его душа буквально болит.

Попытка быстро деконструировать этот стыд и объяснить пациенту, что он просто стал жертвой навязанной морали, часто приводит лишь к тому, что человек чувствует себя глубоко непонятым и одиноким в своей катастрофе. Ему не нужно, чтобы ему оправдывали его поступок или ослабляли его совесть, ему нужно время и пространство, чтобы восстановиться после крушения собственного идеального образа.

Для меня самой точной иллюстрацией этого зазора между прощением и исцелением является фильм «Остров» Павла Лунгина. Если вы помните, главный герой отец Анатолий десятилетиями замаливает свой страшный грех, и даже когда по сюжету становится ясно, что он прощен Богом (и он сам говорит про прощение), его личная, человеческая боль никуда не исчезает по щелчку пальцев. Он знает о милосердии, но его психике все равно требуется колоссальное время, чтобы переварить и вместить реальность совершенного.

Иногда самое терапевтичное, что мы можем сделать для человека - это отложить в сторону инструменты по демонтажу Сверх-Я и просто побыть с ним в этой пустыне, давая его боли право на существование и не пытаясь немедленно ее анестезировать.

P.S. прошу прощения за вотермарки на видео, долго искала этот фрагмент и нашла только в запретграме.