«Крошечный цветок абсолюта должен расцветать только в материи мира»: Ив Бонфуа и возможность истины

Вчера был день рождение у Ива Бонфуа: ему исполнился бы 101 год. За день до этого в «Порядке слов» прошла презентации его книги «Дигамма», переведенная незадолго до смерти Марком Гринбергом и изданная Jaromir Hladik Press и «Носорог». Связь между поэзией Бонфуа и тем, как звучит его голос на русском языке в переводах Гринберга, настолько плотная, что каждый выступающий в тот вечер говорил сразу о двух голосах. Хочется поблагодарить за возможность этой встречи всех участников и организаторов, а доступная в сети запись позволяет всем заинтересованным к этому разговору присоединиться. Здесь я бы хотел немного структурировать некоторые темы поэзии Бонфуа в форме нескольких парадоксов.

1) Бонфуа является метафизическим поэтом, для которого подозрительна как метафизика, так и философия как «строгая наука»: «понятие хочет создать такую истину, которая не включала бы в себя смерть». Однако из этого не следует, что он поддается соблазну поэтического иррационализма. Бонфуа не заходит на территорию философии, но соприкасается с ней в основных вопросах: истина, абсолют, единое – питательная среди поэзии Бонфуа. Будучи учеником Жана Ипполита и Жана Валя он занимает странное место в интеллектуальном ландшафте французской мысли второй половины ХХ – начала XXI вв. Он делает ставку на идеи – такие как голос, присутствие – которые, казалось бы, прошли через мясорубку деконструкции. Бонфуа не игнорирует проделанную работу теоретиками-скептиками, однако убежден, что жизнь в этих отброшенных понятиях все-таки наличествует. «Кто отчаялся, пусть войдет сюда. / Абсолют, блуждавший здесь, в пламени, выше / Любого бога. Почти одушевлен // Был ветер, дувший из раскаленного света. / Друзья, чтите это пристанище, любите. / Там, где рушатся знаки, брезжит заря»

2) Бонфуа увлечен поиском целостного опыта, однако Единое в его текстах не дано, а складывается из сопричастности – буквально телесной близости – самых разных предметов. «Видимое – это / Бытие, а бытие – то, / Чем всё собирается в целое». Однако речь не об искусственной сборке, а об интуициях, которые рождаются из того, что сам поэт именует своим «стихийным материализмом». Принципиальная полемика Бонфуа с Полем Валери – следствие антагонизма Декарта и Спинозы, тени которых отбрасывают их поэтические опыты. Однако «природа», из которой рождаются тексты Бонфуа, требует работы художника, которая направлена на преображение голоса. Как ставит вопрос Бонфуа: «что такое голос, когда он становится пением?». Здесь разворачивается поиск соответствий между тем, что воплощает речь, и паузами довербального опыта, где «промежутки между звуками не меньше, чем между звездами».

3) Бонфуа – последовательный атеист с «врожденной тягой к трансцендентному». (Анти)теологические мотивы скрепляют его récits en rêve, вошедшие в «Дигамму», воедино. Бог у Бонфуа блуждает в рассеянности собственного всемогущества, усталый и утомленный, и поэтому он увлечен бренными, конечными созданиями – в том числе людьми. Как бы Бонфуа не критиковал Валери, а через него Декарта, эта линия усмирения божественного начала – картезианская. В эссе о Валери он писал, что несмотря на яростную критику принимает творчество создателя «Юной Парки» всерьёз – как вызов, который требует преодоления. Где проходит между ними различие? Бонфуа намного острее реагирует на вызов времени. Как он писал в эссе «Гробницы Равенны»: «место истины – всегда какое-то “здесь”». Или, как он это поймал в текстах из «Дигаммы»: «Срезанный цветок стал метафорой. Сок, / Еще текущий из стебля, – время. / Оно расстаётся со своей мечтой»