Дневной сон модернизма: «Полуостров» Жюльена Грака
 
Изданный этим летом на русском языке триптих Жюльена Грака «Полуостров» (Kongress W Press, пер. В Лапицкого), безусловно, главная книга лета. «Главная» не в смысле важнейшая или лучшая, а в смысле, что эта книга требует для себя летне-отпускного режима чтения. Точнее проза Грака притягивает к себе вязь неспешного растворения в праздности, располагает к уклонению от всяческих форм должного, окутывает пеленой безволия. Читать Грака между делом, в перерывах на рабочие процессы, – значить попасть не на тот полуостров. Там же, где кружит на своем автомобиле герой одноименной повести, время ушло на каникулы и предалось дневному сну: «всё кругом тихо, тепло, приглушено, обёрнуто войлоком, кажется, что мир вокруг приложил к губам палец».
 
Миры Грака молчат, но не от того, что хранят тайну. Вместо этого они берегут промежуточные состояния, цепляются за инерцию равнодушия. Пространства у Грака пустотны, вторжения людского шума коробят слух, психология окаменевает, даже любовные томления не пробуждают, а оседают вмятинами на простынях. Желание переключилось на нейтральную скорость, и позволяет себя неспешно катить к ускользающей линии горизонта. «Жизнь течёт не здесь, где-то вдалеке, здесь – здесь отдыхают».
 
Проза Грака кинематографична и одновременно с этим неуловима для глаза камеры. Экранизации его романа «Сумрачный красавец» (Un beau ténébreux, 1971, реж. Jean-Christophe Averty) и повести «Полуостров» (La presqu'île, 1986, реж. Georges Luneau) я не видел, но судя по двум иным опытам перевода Грака на язык кино – повести «Король Кофетуа» (Rendez-vous à Bray, 1971, реж. André Delvaux) и романа «Балкон в лесу» (Un balcon en forêt, 1978, реж. Michel Mitrani) – режиссёры тонко улавливают атмосферу дневного сна, в которой утопают его персонажи. Именно сна, а не сновидения или грёзы наяву (несмотря на восхищение ранним Граком со стороны сюрреалистов). Например, Митрани из военной прозы Грака извлекает одно двойственное чувство и растягивает его почти на 3 часа: с одной стороны «упрямое неприятие ожидания», а с другой стороны безразличие к тому, что «просто что-то не состоялось».
 
Модернизм Грака бесчеловечен. Не в смысле симпатии к нечеловеческому и не в духе пресловутого антигуманизма. Речь скорее о таком равнодушии, которое медленно затягивает в трясину, напоминающую не то пейзаж, который, «казалось, попал в прозрачное и холодное, слегка светящееся желе», не то намёк на любовное событие, которому не суждено случиться. Здесь живет не разочарование от неоправданных обещаний, а болезненное томление того, кто смирился отдать свой голос безвременью. «Мир не мёртвый, даже не спящий, а потрясённый, отряхнувшийся от человека, заметающий его следы, заглушающий его звуки».