«Плач по Юлии» Сьюзен Таубес
 
В одной из англоязычных рецензий на «Плач по Юлии» критик негодует, что роман Таубес зажат рамками читательской инерции: текст предлагается как «предшественник современного автофикшн» (Francesca Wade), тогда как на самом деле речь идет о запоздалом, если не предсмертном вздохе европейского модернизма. Ориентирами здесь выступают «поэты в прозе» (от Артюра Рембо до Анри Мишо), Музиль и дух Беккета, который отпечатался рекламным слоганом на русскоязычном издании книги словами: «творение природного гения». Чтобы понять, к чему текст Таубес ближе, достаточно прочитать несколько страниц романа, написанного в 60-е годы (более точную датировку я не нашел ни в одном источнике) и впервые опубликованного в 2023 году. Русскоязычный читатель, получающий текст почти одновременно с выходом оригинала, скорее всего тоже будет дезориентирован. С чем мы имеем дело – с архивным документом из эпохи, когда литература была еще способна на радикальные эксперименты, или с примером очередного заглушенного «пространством литературы=миром мужчин» женского голоса? Самое интересное то, что роману Таубес одинаково тесны рамки как феминистски ориентированного автофикш, так и конвенциональных представлений о позднем модернизме.
 
Роман написан как монолог о жизни героини, фабула которого отсылает скорее к историям из XIX века – от «Эффи Брист» Фонтане до «Анны Карениной» и «Госпожи Бовари». История появления на свет девочки, становящейся девушкой (страницы о физиологических трансформациях женского тела напоминают об Унике Цюрн), проходящей все круги ада/инициации при попадании в мир мужчин, – эта история, составляющая фабульную основу романа Таубес, лишена оригинальности. «Плач по Юлии» захватывает иным: неуловимой позицией рассказчика. Не то ангел-хранитель, не то дьявол-искуситель, не то персонифицированный опыт совести/сверх-я, но то бесплотная мыслящая субстанция, прямо именующая себя картезианской, – все догадки рано или поздно растворяются вместе с читательской уверенностью, с чем он имеет дело. Текст двоится и раздваивает опыт прочтения: (мело)драматические перипетии жизни героини и квази-детективная загадка «кто говорит?» всегда рядом, всегда на расстоянии. Единственное, что не вызывает сомнений, – дух рассказчика заражен страхом плоти.
 
«Существую ли я? Мыслящая ли я субстанция? Декартово “Рассуждение о методе”, хоть и занимало меня месяца полтора, все ж меня в это не убедило. В отличие от Декарта, я не дерзаю все подвергать сомнению. Напротив. … Мне всегда представлялось, что мир слишком уж убедительно осязаем. Сомнение у меня вызывало только собственное существование. … Прыжок же от “я мыслю” к “я существую” требует таких усилий, что в конце концов выясняется, что я прыгаю на одном месте, а то и, чего доброго, не касаясь земли».
 
Очевидные здесь мотивы беккетовских «тихих трепыханий» у Таубес принимают несколько иную интонацию. Дух-рассказчик(а) настолько болен телом героини, что вся ирония – прекрасно воссозданная в диапазоне от Стерна до Бернхарда – тонет в болоте ламентаций. Телесный опыт Юлии вызывает гнев, желание, отвращение, жажду искупления, иначе говоря, пробуждает аффект в бесплотности речи. Если это наследница Декарта, то в оптике деконструированного картезианства Нанси или Мариона. Но философский бэкграунд Таубес, в частности, её диссертация о Симоне Вейль, написанная под руководством Пауля Тиллиха, – всё это полезные, но недостаточные и в чем-то излишние ориентиры. «Плач по Юлии» не опыт приложений теоретических конструкций к миру фантазий, а практика письма, предшествующая понятийной ясности и идейной ангажированности. По-настоящему восхищает в прозе Таубес ритм, живущий параллельно миру идей, удерживающийся на дистанции сразу от двух крайностей, – сентиментальной увлеченности и концептуального высокомерия. Роман о без преувеличения трагической женской судьбе не впадает ни в патетику аффектов злости или сострадания, ни в пафос позы «всё понятно». «Плач по Юлии» – тот редкий случай, когда эпитет «ошеломительный» не кажется чрезмерным и неуместным.