Взгляд на вещи

Повезло увидеть Петергоф таким — в молочном тумане, когда плотная дымка окутывает все вокруг и стирает линию горизонта. Один из лучших дней уходящего лета.

Открытие этого лета — Ивлин Во и роман «Вовзращение в Брайдсхед», который блестяще экранизировали в 80-х. Это тонкий, меланхоличный рассказ о межвоенной Англии, крахе старого мира и утраченных чувствах.

Джереми Айронс играет здесь Чарльза Райдера, прототипом которого был сам Во. Щегол в безупречных костюмах, в Оксфорде он познакомится с семьей Флайтов, и эта встреча наложит отпечаток на всю его жизнь. Кино «снимает смерть за работой», и 11 серий неминуемо ведут из точки А в Б, по пути останавливаясь в Венеции, Париже и Марракеше.

Провела у экрана почти неделю июльских вечеров. Теперь хочется говорить на таком же английском и заказать другие книги писателя.

Давно слежу за судьбой виллы Santo Sospir на юге Франции, известной росписями Жана Кокто. Дом, сменивший владельцев и недавно отреставрированный, все чаще становится героем модных съемок — в стенах виллы уже снимали команда Loro Piana, американский Vogue и редакция журнала Sotheby's.

Для здания, в котором не предусмотрена культурная или музейная функция, такое взаимодействие становится способом рассказать о себе многочисленной аудитории брендов.

Но если журнал отталкивается от истории места и конструирует вселенную, близкую образам Кокто (Орфей и другие), то для Loro Piana дом выполняет функцию всего лишь новой локации. Статусной и еще не надоевшей публике. По этому принципу ни один из элементов, представляющих ценность, не удосуживается самостоятельного плана, хотя снято все деликатно и со вкусом.

Во многих отчетах, анализирующих состояние люкса, отмечают, что люкс стремится продавать через культуру, а именно причастность к чему-то высшему. Но эта стратегия требует новых подходов — умения работать с контекстом, находить концептуальные связи между брендом и культурным явлением и создавать коллаборации, выгодные обеим сторонам.

Ищу этот сильный, свободный дух в разных искусствах. Очень близкий образ — скульптура Томаса Андреаса Воса, нидерландского автора, который часто изображал танцовщиц.

Еще весной прочитала «Абсолютный танец» Мэри Вигман, танцовщицы и хореографа, идеолога экспрессионистского танца. Вигман одной из первых увидела в танце возможность сделать высказывание. Ее хореография никогда не стремилась развлечь зрителя, напротив, это публике следовало приложить усилия, чтобы разгадать посыл.

Как явление танец модерн интересен тем, что привлекал мыслителей, людей с собственными манифестами и философскими программами, которые для выражения своих идей решили выбрать танец. Это было время, когда в хореографии появились «интеллектуалы».

В России это движение подхватил Серебряный век: князь Сергей Волконский привез в Петербург Институт ритмики Далькроза. В воспоминаниях тех лет можно найти фрагменты о том, как Анна Ахматова исполняла танец змеи. В серьезности медиума не было никаких сомнений: пока балет оставался преимущественно светским развлечением, модерн выбирали те, кто искал сложности и свободы мысли.

Переехала в Петербург. Гуляя по этим стройным улицам, думаю о том, как сильно на нас влияет среда и как искусство выдает происхождение своего автора, место, которое определило его оптику и почерк.

Случайный факт в подтверждение: Георгий Гойнинген-Гюне, классик модной фотографии, родился в Петербурге в 1900 году. Он учился в Александровском лицее и провел здесь юность, пока революция не вынудила семью уехать в Англию. Глядя на его фотографии, понимаешь, откуда взялась эта стать и «порода».

В своих снимках Гюне воссоздавал утраченный мир высшего общества. Он всегда сохранял дистанцию между героем и зрителем — его модели смотрели свысока, демонстрируя превосходство. Неслучайно, что своим успехом он обязан моде и Голливуду — двум индустриям, где умение конструировать миф о человеке ценят до сих пор.

В процессе подготовки ювелирной съемки смотрю архивы Van Cleef & Arpels — все сделано с таким изяществом, которое редко встретишь сегодня.

На фото — Хелен Арпельс и три броши Flame, 1951 год.

Много читаю сейчас про немецкий экспрессионизм: если исследовать эмоции в фотографии, стоит внимательно посмотреть на авторов тех лет.

Экспрессионизм как направление взялся за темы, о которых в обществе почти не говорили, и выкрутил тональность этих чувств на максимум. Это было особенно заметно в танце модерн — хореография тех лет была сделана на надломе чувств. Женщины-танцовщицы так описывали начало своей карьеры:

“We dance death, pregnancy, syphilis, madness, dying, infirmity, suicide, and no one takes us seriously. They merely gawk at our veils to see if they can discern what is beneath them.”

Энергия, вложенная в работы той эпохи, сбивает с ног и сегодня. Важно, что она не сводится к набору стилистических приемов (хотя они, конечно, есть: высокий контраст, глубокие тени, острая геометрия линий). Фотографы и художники, относившиеся себя к этому течению, вкладывали в свои работы энергию, в которой жили, а жили они свободно и смело, где-то на границе между дозволенным и выходящим за его рамки.

Невозможно воспроизвести в кадре энергию, которой нет в жизни автора. И это приводит к интересному выводу, что иногда для того, чтобы создать желаемое, нужно сначала научиться чувствовать по-другому.

Студия в Ганновере, где он работал.

Мечтаю о таком же фотоателье, тихом и светлом, где без суеты и лишних бронирований можно сделать портрет на память.

В фотографии мне сейчас интересно чувство — как выразить неосязаемое и сделать его видимым? В поисках ответов я смотрю работы разных авторов, подмечая их приемы.

Из недавно увиденного меня очень тронули фотографии Уилла Бургдорфа. Он снимал портреты в довоенной Германии и делал это так просто и тонко, как редко кому удается.

Один из постоянных приемов автора — попросить модель закрыть глаза. Жест одновременно простой и многозначный: он создает в кадре новый контекст, гораздо более интимный. Мы видим человека с ракурса, доступного только близким: как будто спящего рядом или просто расслабленного. Закрыть глаза перед камерой значит довериться человеку за ней, сократить дистанцию, и именно эта связь делает работы Бургдорфа такими чувственными.

Paul L. Anderson — Pear Blossoms, 1946