Взгляд на вещи

Парижский адрес, который добавила в закладки до следующего приезда: в 16-м округе до сих пор работает фотостудия Harcourt, основанная в 30-е и известная своими портретами кинозвезд.

Здесь снимали Марлен Дитрих и Алена Делона, а портрет с заветным логотипом в углу считался знаком признания и билетом в высшее общество. Именно в Harcourt появился узнаваемый кинематографичный стиль съемки: актеры на снимках должны были походить на небожителей, по которым сходила с ума публика. Взгляд часто уводили от камеры, улыбаться было нельзя, а свет выставляли так, чтобы создать особенное свечение.

И хотя сейчас цифра пришла на замену пленке, магия не ушла: десять фотографов работают в команде студии и поддерживают когда-то заведенный канон.

6 Rue de Lota, 75116 Paris

Уже какое-то время собираю съемки разных лет, в которых небанально показаны украшения. Эти два кадра — работа Ивы, немецкого фотографа, снимавшей в Веймарской республике. Мягкий фокус и световой акцент меняют местами героя и предмет, и так на первый план выходит то, ради чего и затевалась съемка.

Под псевдонимом «Ива» работала Эльза Нойлендер. Она любила театральный свет и мультиэкспозицию, много экспериментировала и стилистически была близка к сюрреалистам. В начале 30-х в ее берлинском фотоателье работал ассистентом Хельмут Нойштедтер — после он сменит фамилию на Ньютон.

Это движение находит отражение в фотографии: полуобнаженные танцовщицы позируют лучшим фотографам того времени, отдельным жанром выделяются пластические этюды, демонстрирующие возможности танцовщиков.

К концу 20-х все свободомыслящее терпит крах: танец в такой форме не будет развиваться в России еще много десятилетий, а томные портреты останутся в архивах (а для отдельных авторов станут причиной репрессий).

Около месяца кропотливо собираю рабочую библиотеку: редкие альбомы, еще советские книги по искусствоведению, исследовательские тексты о культуре начала века. Вот совершенно захватывающая книга об истории свободного танца в России — и свободном духе, который существовал так недолго.

Хронологически все начинается с приезда Айседоры Дункан: билеты на ее концерты становятся частью образовательной программы, родители дарят их детям наравне с зарубежными поездками. Женщины и мужчины, зачарованные увиденным, массово скупают ткани, чтобы драпироваться в них дома и танцевать перед зеркалом.

Открываются студии пластического танца, которые учат двигаться свободно, не разучивая движения. Все эти школы стремятся сократить разрыв между телом и разумом, дать человеку освобождение от сформировавшихся норм и вернуть к чему-то почти ритуальному и древнему.

Кадры весенних дней в Москве: для меня не только про новый сезон, но и свежесть взгляда.

Фотопленка отмеряет увиденное за месяц: древние храмы, еще не сошедший лед, старое кладбище с усыпальницей по проекту Шехтеля. Разные вещи, которые не попадали в поле зрения, хотя всегда были рядом.

На последних выставках отмечаю для себя одну и ту же вещь: куда-то ушел жанр этнографического альбома или цикла фотографий, фиксирующих время и место. «Виды Москвы», «Типы России» и другие серии часто являются единственным свидетельством другой эпохи, ее духа и фактуры.

Традиция ушла вместе с прежней бизнес-моделью. Владельцы старых фотоателье держали собственный штат фотографов: пока одни делали портреты в студии, другие колесили по стране, снимая серии для будущих альбомов и почтовых открыток. Доход от них составлял значительную часть прибыли «фотографических фирм». Сейчас эти снимки — ценные документы, по которым можно проследить, как менялся город и настроения его жителей.

Усатые дворники, трамваи с рекламой шампанского на крыше — я столько лет смотрю на Москву, а настоящую вижу только сейчас.

Тонкий и чуткий Александр Гринберг — в МАММ сейчас показывают его работы в окружении других пикториалистов.

Выставка отражает тот пласт советской культуры, герои которого сохранили верность своим эстетическим принципам. Через несколько лет страну захватил соцреализм, и те же пластические этюды превратились в торжество духа и спорта. Издевка времени: большие художники, когда-то снимавшие призрачные пейзажи и портреты, ушли преподавать и фотографировать для Московского уголовного розыска.

Кураторский текст размышляет о кризисе современной фотографии — и все же дает надежду: в противовес доступности жанра появляется стремление к усложнению, от художественного языка до техник печати.

С января читаю мемуары Лени Рифеншталь — том в 700 страниц пропорционален ее жизни, перемахнувшей за век. Книга распадается на три сюжетные линии: съемки фильмов, редкие заметки о личном и — фоном — политический вихрь, в котором ей суждено было работать. Рифеншталь обычно представляют как «певца режима», но реальные обстоятельства были сложнее. За ее талантом приходили Гитлер, Муссолини и представители Ватикана. Где могла, она вежливо отказывала (попутно наживая себе врагов), где не могла — старалась превратить заказ в художественно ценную работу.

Для нее как режиссера не было границ — если в мире не существовало подходящей кинопленки, она писала компании Kodak, и они изготавливали новую специально для нее. Когда не хватало денег на первый фильм, она носила только брюки, чтобы не покупать чулок. Движущей силой ее карьеры была вовсе не политическая протекция, а собственное любопытство — чаще других на страницах мелькает фраза, что нужно «пуститься в авантюру».