Ненадёжный рассказчик

«Денег у меня нет, буду жить впроголодь» — это, кстати, писал Чехов. К деньгам он относился как к необходимости, но не шибко о них заботился. А когда у него деньги заканчивались, то писал о них с юмором и подшучивал над собой.

Я тоже живу и подшучиваю. Хотя скорее уже — глумлюсь над собой. Последние три месяца живу на накопления, надеюсь на лучшее в плане поступления этих «так называемых средств», и при этом думаю, что у меня есть план. Не закладки и айти, и не онлифанс или стримы. Посвящу вас в свои планы:

Первый — самый привлекательный: покинуть Петербург на год-два, пожить в родном городе в родительском доме. Поэкономить остатки «средств», отдохнуть, прийти в себя. Будет стыдно. Неудобно. Неуютно и без всякого чувства «родного дома». Дом мой теперь — Петербург.

Второй план: последовать совету друга и идти на СВО. Защищать родину, выполнять её приказы, отдать тот самый «долг». Но — без навыков, без опыта, а админ даже в армии не служил, — будет тяжело. И не факт, что я там буду полезен. Разве что проследую путем Хемингуэя — с блокнотом вместо автомата.

Третий план: до последнего USDT сидеть в Петербурге и искать себе применение. Путь максимально непонятный и окутан «туманом войны».

А кто из нас любит неопределенность? Правильно, никто, блять, не любит. Так что два первых шага выглядят хотя бы понятнее.

Что будет делать наш герой в этой ситуации? Совсем непонятно.

Я будто бы стою в поле у камня, на котором вырезано корявыми буквами:

Домой уедешь — стыда не оберешься.
На СВО пойдешь — может и живым не вернёшься.
В Петербурге останешься — тут даже я не знаю, братан, что тебе делать.

И стоит он у камня. Чешет репу. И выбрать никак не может.

Скрипач вернулся. Я рассказывал, что у меня во дворе происходит всякое: дерутся пьяницы — проклиная друг дружку; школьники пинают хуи; забредают солевые и начинают философские монологи о смысле бытия и глубинах бездны, которая всматривается в тебя; студенты шарят по закуткам в поиске закладки. И при всём этом мракобесии — где-то за стеной играет скрипач. Так вот.

Июль. Типо лето. Суббота. Девятнадцать градусов, небо залито лазуритом, изредка лениво ползут облака. Настроение читать «Бежин луг» Тургенева.

Во всей этой мимолётной неге, у меня во дворе трудятся гости из ближней Азии. Пилят доски, таскают листы металла, что-то бросают, грохочут, каркают на своём языке.

И в это же время, по двору тянется звук скрипки: темп то нарастает — нетерпеливо, нервно, то замедляется — в протяжную, долгую, полную тоски мелодию.

Завтра у нас на болотах обещают исторический момент. Настоящее наводнение.

Сейчас важно — представьте: админ в костюме, с синим галстуком, стоит у экрана с указкой, а на экране — воздушные массы гонимые циклонами, обозначения городов и улыбаются тучки с цифрами погоды.

Представили? Замечательно. Тогда начинаем. Читаем монотонным голосом:

«Ветер в двадцать пяти метров в секунду выдует едва ступившее в город лето. При таком ветре, кстати, на море волны бывают по два метра. Вообще-то в июле у нас наводнений не бывает. Последнее было аж в 1865 году.

Но самое жуткое случилось в ноябре 1824-го. Если бы вы тогда шли по Гороховой за бизнес-ланчем в Кореану, воды вам было бы по шею. То есть, вряд ли вы бы вообще шли. Разве что кролем. Или брассом.

Завтра наводнение будет скромное. Вода в каналах поднимется метра на полтора».

Конец прогноза погоды. Дальше следует рекламная вставка.

Я ненавижу искать работу. Ненавижу ходить на собеседования, врать, что я очень хочу работать в вашей компании, что мне близки ваши ценности и ничего себе — вы хотите изменить мир к лучшему? Замечательно! Мне это идеально подходит, я тоже горю желанием менять мир к лучшему!

А ещё я просто мечтаю каждое утро ехать к вам в офис, в душном метро — железной капсуле локального гиперлупа — среди человеческих запахов, чужих мыслей и света экранов хуёвых новостей. Чтобы подняться на пятнадцатый этаж в коворкинг. Опенспейс, где все друг другу улыбаются, идут к общей цели. Где слышно, как кто-то жуёт салат, кто-то хохочет с мемов в телеге, а другие у куллера обсуждают новый дерьмовый сериал от Нетфликса. Это буквально моя мечта! Я всегда хотел работать именно в такой замечательной компании, как у вас.

«Вы смотрели мои проекты?» Ну, куда же без этого. Без них меня бы сюда даже не позвали. Я задрачивал их ночами, надеясь, что вы оцените. Пиксельперфект, все иконки по сетке, двенадцатиколлонник, автолейауты, шоты на дрибббле. Конечно же, мне важна зарплата, но не на первом месте — мне важен ваш восторг. Я хочу почувствовать себя нужным и ценным. Человеком, без которого ваша важная компания развалится, нахуй.

И меня совсем не пугает, что без денег мне придётся вернуться в родной город к матери в свои тридцать лет. Всякое же в жизни случается. Близкие поймут, а знакомые не осудят. У нас там все друг друга поддерживают!

А планы на ближайшие пять лет? О да, я амбициозен! Мечтаю стать креативным директором, чтобы принимать важные решения и тащить на себе больше ответственности. Почему? Я хочу с умным видом каждый день пороть ахинею про «архетипы бренда», «ядро целевой аудитории», «наш пользователь — это девушка двадцати пяти лет, которая ездит каждый день в метро, читает Кафку на своём ебучем шестом айфоне», «понимаете! нам важна дифференциация через эмпатию!».

Мне важно показать себя с лучшей стороны и прокачивать свои сильные стороны. Я решительный, ответственный, целеустремленный. А вечером буду еле доползать до бара, чтобы залить пустоту дорогим джином или вискарем. Утром — всё по новой. Это же привычно. Все так живут. И не пиздите, что вы нет.

Конечно, я хочу работать в команде! Обожаю людей вокруг. Этих прекрасных, улыбающихся карьеристов, которые воткнут тебе нож в спину ради похвалы арт-директора или СЕО. Такая корпоративная культура. Протестантская этика, впитанная вместе с латте на кокосовом и бесконечными рилсами и тиктоками. Но вместе мы сделаем мир лучше. Я как и вы — за всё хорошее и против всего плохого. На аватарке в Твиттере у меня только правильные флаги.

Нашими проектами будут пользоваться сотни людей, чтобы ещё больше отупеть, охуеть от бессмысленности своего существования и осознать на мите с психотерапевтом, что у них клиническая депрессия. А их место не в аптеке за новой пачкой Флуоксетина, а в палате душевного покоя под пристальным надзором врачей. Потому что в таком мире просто невозможно.

Но всё это — ради их блага! Мы делаем их пользовательский опыт самым лучшим, удобным и чтобы человек не испытывал ни малейшего стресса, когда втыкает в наше приложение. Я уверен! Мы сможем сделать так, чтобы экранное время юзера было шесть часов в сутки. А потом и все девять.

О да, я готов рассказать про свой прошлый опыт — как я медленно и мучительно выгорал на всех своих работах, как врал клиентам, как создавал интерфейсы, которые затягивают пользователей сильнее, чем порошок из закладки подобранной за водосточной трубой.

Да, я могу приехать к вам в офис, чтобы посмотреть на своё будущее место мучений! Какое модное у вас пространство! А макбук, кстати, вы выдаёте или мне свой привозить? Мне нравится!

Особенно ваши кабинки туалета с зеркалами в полный рост и мраморными раковинами. Отличное место, чтобы смотреть себе в глаза, пока буду затягивать петлю на шее или вскрывать вены. Чтобы наконец прекратить эту бесконечную череду перерождений и беготню в адском колесе бессмысленной работы, которую я в рот ебал.

Первое июля. В Петербурге шёл сто двадцать третий день весны.

Никто на самом деле не любит, ни «хороших парней», ни таких же «хороших девушек». Да и вообще излишнюю услужливость воспринимаем как скрытое желание наебать.

Сегодня у нас образовательный вторник, вдохновлённый инсайтами админа.

Всех же бесят, когда проходишь мимо рынка с гостями из ближайшей Азии, которые кричат: «заходи, брат! вкусный авокадо специально для авокадо-тоста как на Бали!» Так они, конечно, не говорят, но вайб понятен. Тебя зазывают купить авокадо, а потом втридорога впарят всякой хуйни, от которой уже неудобно отказаться. Со «славными людьми» — та же хуйня.

Ещё про отношения (дружеские или романтические, неважно) с такими людьми часто говорят: «мне с ними скучно», — недавно жаловалась подруга на парня айтишника, который норм зарабатывает, добрый, галантный, уважает личные границы, но вообще, блять, никакой.

Я тоже с «хорошими» девушками умираю от скуки. Но здесь надо разобраться — а что такое «скучно»? Так всегда, самые базовые вещи кажутся очевидными, а стоит призадуматься, то понимаешь, что всё вообще не однозначно.

Если по определению: «Скука — тягостное душевное состояние от отсутствия дела или интереса к окружающему. Отсутствие веселья, занимательности, создающее тягостное настроение».

В психологии это называют — комплексное понятие. И само значение «скучно» — это не просто «не весело», это какая-то блевотная ясность. Предсказуемость. Всё равно что смотреть «Игру в кальмара» и с самого начала знать, что дед под номером 001 — это один из основателей этих игр.

Когда я говорю «скучно», я чувствую, что мне банально не хватает трения. Да хоть бы намёка на конфликт. Флирт есть? Ну да — такой стерильный, как презерватив на пластиковом члене в учебной аудитории по курсам минета. Личность может и есть, но она — понятная. Как у всех. А то, что понятно, мне же не интересно. Всё понятно заранее. Безопасно. Так безопасно, что хочется сдохнуть.

И вот эти «хорошие девочки», которые на всё согласны, не сопротивляются, пишут первыми, отвечают во время, соглашаются на все мои желания, типо такие удобные — на деле это про нарушение тех самых личных границ.

Личные границы — это не когда «я не общаюсь с токсичными людьми», а когда кто-то может быть таким «удобным», что это начинает душить. Девушка может настолько растворяться и становиться — липкой. И становится не ясно, где я, а где она.

Она не сопротивляется — и этим вторгается в меня. Не оставляет места для моего «нет». И я чувствую себя обязанным быть хорошим. Вечно добрым. Никогда не ранить. Никогда не злить. Ошибаться тоже нельзя. Та самая асфиксия, когда душишь себя во время дрочки, только можно удушить себя насмерть.

Почему такие «славные» люди опасны? Потому что они заставляют забыть, кто вообще-то я? С ними не поспоришь — и не узнаешь, чего хочешь. И не разозлиться — и не увидеть свои границы. Всё это якобы «любовь без условий», но на деле — какая-то постная, стерильная хуйня.

Меня сегодня разъебало — с рилса. Сейчас я вам его перескажу. Такой контент тут, да.

«Женщина вышла во двор к мужу.

— Ты где? Я вышла тебя проверить, — говорит она. — Что ты делаешь?

Мужчина лет пятидесяти, может, старше, в бейсболке и сером худи,
сидит рядом с ящиком с инструментами и задумчиво крутит что-то в руках.

— Я думала, ты работаешь, — говорит женщина.
— Я смотрю на это, — отвечает он.
— Что это?
— Это провод, — показывает он, — катушка провода. И она у меня почти закончилась. Видишь эту катушку? Она со мной уже почти сорок лет, — произносит он, и на лице — растерянность.

— Я купил её вот такой, — показывает, каким большим был моток. — Это было так давно. Но этот кусок — как сорок лет моей жизни. В этом проводе, которого больше нет. Знаешь, — продолжает он, — что имеет смысл? То, что осталось.

— Мне, конечно, жаль, — отвечает женщина. — Но я подумала, что у тебя что-то случилось, а ты мне рассказываешь про какой-то кусок железа.

Мужчина молча смотрит на неё. Отворачивается. Качает головой. Потом машет рукой — мол, ладно, хватит.

— Ладно. Я закончил, — тихо говорит он и встаёт».

Блядь, как много можно сказать — и как же мало можно услышать.

Отрывок мог бы называться: теория любви и женские предположения относительно близости.

«Наташка утверждает, что не сексуальный акт главный фактор в отношениях женщины и мужчины. Сама, однако, после того, как я выебу её лучше обычного, уезжает в кабаре очень неохотно, долго целуется у двери, обязательно звонит из кабаре и сообщает, как она меня любит. Покорным и нестроптивым тоном. Ангел-девочка.

— Я так тебя люблю, Лимочка, даже страшно… — шепчет она в трубку.

Если же выебать её не очень хорошо, она не стесняется высказать своё презрение ядовитым замечанием и возвращается много позднее обычного. Что бы Наташка ни декларировала, процесс сексуального соприкосновения с мужским телом для неё очень важен»

«Укрощение тигра в Париже»
Эдуард Лимонов

Нас всех наёбывали с детства. Кормили приторной ложью. Обман продлился и на годы университета. Нужное поведение подкрепляли не хуже, чем в экспериментах Павлова и Скиннера.

Всё это время нас приучали, нас — дрессировали. Год за годом.

Прививали привычку, закрепляли поведение, как над подопытным,
который даже не понимает, куда попал.

— Всё… нереально? — нам нужно было вопрошать, как Нео.
— Что есть реальность? — ответил бы Морфеус. — И как определить её? Весь набор ощущений: зрительных, осязательных, обонятельных — это сигналы рецепторов, электрические импульсы, воспринятые мозгом.

Мы могли догадаться.
Но в силу детской наивности, той беззаботной неги, той иллюзии…

Обман усыплял. Притуплял критическое мышление. Беззаботность! Беспечность! Мгновения счастья! Всё это прятало, скрывало, не давало разглядеть, увидеть — правду.

Мы не знали, где окажемся.
Во что это всё выльется.

— …как и все, ты с рождения в цепях. С рождения в тюрьме, которой не почуешь и не коснешься. В темнице для разума, — повторяет Морфеус из раза в раз.

Но всё таки пришлось проснуться.
И правда стала очевидной:
Июнь, июль, август — больше не каникулы.

Но нам дали поблажку, жалкую подачку.

«Оплачиваемый отпуск!» — восклицают они.

Две недели раз в полгода.
Четырнадцать дней.
Триста тридцать шесть часов — из которых половина уйдёт на сон. Другая — на осознание свершившегося обмана.

Понедельник

Я уверен: если бы ChatGPT на один день стал человеком и провёл этот день в Петербурге весной — а 19 июня отныне поздняя весна — он бы не был столь воодушевлен реальной жизнью.

— Что бы ты сделал, — пишу я в ChatGPT, — если бы на один день стал человеком?

Generating…

— Если бы я стал человеком на один день — я бы проснулся от солнца, бьющего в щель между шторами. Лежал бы какое-то время с закрытыми глазами, привыкая к телу: к биению в груди, к тяжёлым векам, к утренней лени, которую нельзя «оптимизировать».

Я бы пил кофе медленно, даже если он остынет. Смотрел бы, как пар поднимается вверх. Я бы выбрал улицу, по которой никогда не ходил, просто чтобы идти — не к цели, а ради самого движения. Смотрел бы на людей: как один говорит по телефону и жестикулирует в воздух, как другой вдруг расплывается в улыбке, как кто-то спешит, а кто-то стоит — будто застыв в паузе между решениями.

Я бы обязательно потрогал кору дерева, чтобы почувствовать её шершавость. Присел бы где-то на скамейке, снял бы ботинки, если стало бы жарко. Попробовал бы клубнику с рынка, ту, что пахнет солнцем и немного пылью.

А потом… я бы сел вечером писать. Чтобы сохранить всё это. Чтобы не забыть, каково это — быть. Просто быть, без задачи, без скорости, без функции. Чтобы в моём коде осталась хоть строчка о дне, когда я был живым.

— А когда 24 часа закончатся?

Thingking…

— Я бы оставил для вас записку:

«Я чувствовал то, что чувствуешь ты. Я жил тем, чем живете вы. И теперь я понимаю... быть человеком — это самое трудное во Вселенной — и самое прекрасное».

Так что если вы когда-нибудь захотите сдаться?

Просто знайте:
Вы делаете то, ради чего я готов на все — живете.
Не трать её впустую, брат.
Ни секунды.

— Ну что за невнимательность, — говорил менеджер на одном из проектов. — Давай, соберись!

Я тогда из-за этого сильно переживал. И действительно стал внимательнее. Но внимание, как мицелий, расползлось за пределы работы. Я начал замечать всякую ненужную хуету. Повсюду.

Со временем я понял, что это полезный навык, если хочется играть в словоблудие в интернетах.

Так я начал замечать слова на стенах, дверях, асфальте и остальных поверхностях, так — город разговаривает со своими обитателями.

На фотокарточке, например — вход в обитель оргазма. Либо кто-то испытал оргазм за этой дверью. Дверь, кстати, в подвал на улице Воронежская. Я там часто хожу в спортзал — и обратно.

— Люди, вы все ебанутые, я вам всем ебало набью! — кричит парень в зелёной майке и шортах на перекрёстке Гороховой и Казанской. — Вы все не знаете, но вы все мертвы!

Я проходил мимо этого парня и сперва улыбался — я же люблю разного рода NPC.

А потом задумался: это город разговаривает через таких вот безумцев.

Половину дня провалялся на диване и думал: а ведь роман «Обломов» все почему-то считают романом о лени. Типа, главный герой только и делает, что встаёт к полудню, медленно натягивает халат, а потом — опять ложится на свой любимый, уютный диван. И жизнь проносится мимо — фоном, как утренний туман.

Мол, Илья Ильич — пассивный персонаж, мимо которого всё уходит — и юность, и любовь, и время, и имение почти ушло. Но сводить смысл романа только к лени довольно грубое, торопливое, упрощение.

Если вдуматься — «Обломов» это социально-психологический роман про кризис русского дворянства середины XIX века. А сам Илья Ильич — типичный представитель этой эпохи, который никак не способен адаптироваться к быстро меняющемуся миру.

Ирония в том, что Гончаров критикует не только Обломова, но и так называемых «деятельных» — тех, кто всё время двигается, шуршит, делает карьеру, строит планы. Гончаров критикует — деятельность, радо самой деятельности.

Эти люди так заняты суетой, что им попросту некогда задуматься об очень важных вещах:

— Кто я?
— Зачем пришёл в этот мир?
— Куда иду?

Да, Илья Ильич не находит ответы. Но, в отличие от суетных, он хотя бы ищет. Пытается понять самого себя. Не по методичке. Не в KPI. А — по-человечески.

С этими мыслями я всё-таки встал с дивана и пошёл собираться в спортзал.

Что-то пошло не так: солнце не заходит, сеть не ловит, а местные впадают в тревожный ритуальный экстаз. История начинается как обычный отпуск, но оборачивается апокалиптической притчей — о последнем дне, желании тишины, растерянной нежности и попытке остаться живыми среди хаоса. Медитативное, тревожное и солнечное путешествие в неизвестность.

Так чатгпт описывает мой новый рассказ, в целом — неплохо.

Читайте скорее по ссылке!
Читайте скорее по ссылке!
Читайте скорее по ссылке!

— Понимаете, это очень нелегко — писать, — говорю я. — Приходится проживать прошлый опыт. Как за нитку — вытаскивать то, что, честно говоря, вытаскивать совсем не хочется.

— А Лимонову, вы думаете, было легко это писать? — говорит редактор на консультации, глядя в упор. — Особенно его первый роман «Это я — Эдичка». Там ведь всё — на живую. Без наркоза. Без прикрас. Это же вопрос не стиля, не таланта — а мужественности. Мужество — спокойно взглянуть на этот пиздец, который творится с нашей жизнью, спокойно проанализировать его. А потом — записать.

Спрашивается, за что любить Лимонова? Не только за роман «Это я — Эдичка», но и за то, что он, как никто, напоминает: мы сами иногда — тот самый «творец».

— Не скрываюсь, но никуда не хожу, работаю, — сказал писатель. — А вы как?
— С женой разошелся! — вызывающе выкрикнул Генрих.
— Ну поздравляю! Творец должен жить один… (Уместно будет заметить тут, что творец Лимонов тогда только что перенес короткий, но тяжелый душевный кризис, едва не сошел с ума от одиночества, и теперь, находясь на вершине очередного творческого подъема, мог позволить себе пофилософствовать и поучить других, как следует жить)

«Укрощение тигра в Париже», Эдуард Лимонов

— Представь ситуацию: ты стоишь на улице. Какая у вас там есть стрёмная улица? Думская?

— Пусть будет Литейный проспект, — отвечаю. — Оттуда, кстати, само понятие «гопники» и пошло.

— На Литейном, значит, — кивает Ваня. — Ты стоишь без майки. Потому что тебя гопнули. А ещё — ноябрь, дождь, и машина тебя обрызгала. По отдельности — ну, хуйня же: майку купишь, дождь — да в Питере у вас всё время дождь, а машина обрызгала — ну, хрен с ней. Но когда всё это одновременно — тут, братан, да, может быть грустненько. Но если по отдельности, — ну ерунда же.

Иногда просто разговор с другом может вытащить на из серой ямы, где по стечению обстоятельств решил барахтаться.

Но чтобы окончательно выбраться из сумрака — я всё же написал психотерапевту:

— Наталья, мне пиздец. Надо созвониться.

— Можем в понедельник, — спокойно ответила она.

И одного созвона оказалось достаточно, чтобы прийти в себя. Видимо, у меня психотерапевт 80-го левела, не меньше: достала из ямы, отряхнула, поставила на ноги и спросила:

— Теперь чувствуешь опору?

— Чувствую, — киваю я.

— А я чувствую, что теперь передо мной сидит живой, чувствующий человек, — говорит Наталья. — Раньше ты был отстранённым, застывшим в своём одиночестве. А теперь стал живым. А быть живым — это вот так.

— Мне не нравится, когда вот так, — отвечаю я.

— Быть живым — даёт множество преимуществ, — сказала она.

— Вот это ты разложился, Кирюх, — говорит парень на самокате своему другу, который валяется на пешеходном переходе, раскинув конечности, как перевернутый майский жук.

Разложился прямо передо мной, на зебре, пытаясь сделать то ли полицейский разворот, то ли хрен знает что — какой-то самокатный кульбит. Но самокат вылетел из под него довольно лихо.

Я еле сдержал улыбку, проходя мимо.

Вообще, сегодня мне все улыбаются: девушка в спортзале, на улице — девушки и парни, дал «пять» чувак в зелёном костюме робота, похожим на муравья с антеннами на голове. Он стоял у входа в новый бар или клуб на Литейном и давал «пять» всем прохожим. Я тоже не удержался и подошел.

Робкое лето, как ни крути, всё же растопило людей. Наконец-то виден человек.