Ненадёжный рассказчик

Лёха Никонов ввалился с красным шариком-кляпом во рту. Внутри кафе «Все свободны» было слишком много людей. Меня это так раздражало, что я упорно не двигался ни на сантиметр, заставляя людей обходить меня, как хотят. На презентацию «Проклятого Петербурга» пришло слишком много народу. Видимо проклятье притягивает.

Начиналось всё долго: Лёха Никонов, Антон Секисов и Максим Тесли опоздали дружной компанией. Видел еще возле входа Мишу Левантовского.

Я стоял без всякого настроения, но про мрачный Петербург послушать хотелось — особенно под такую мерзкую погоду, которая, по ходу, меня простудила. Я стоял в толпе, а ноющее чувство одиночества не исчезало и не затухало. Близких знакомых в зале не было. Впрочем, я давно подметил, что это чувство неизлечимо. Бороться с ним — что сетовать на питерское небо и девятимесячную зиму. Хочешь здесь жить — придётся смириться. Вот я и смирился.

«В реальном мире ничто не может предложить мне смысла», — шептал голос в голове, пока брел на презентацию. Реальность, похоже, только забирает, не давая взамен. Встречи с кем-то — трата сил, разговоры, болтовня — суета. Вот и остается вложить душу в некий кристраж: которым мне видится творчество. Так я вижу единственный путь оставить после себя хоть что-то. Творчество — это про смысл, наполненность, некую вечность.

Из моих мыслей меня выдернули две девушки, стоявшие рядом за автографами:

— Миллениалы, с которыми я работаю, приходят в офис и говорят «хай, пипл!» — говорит одна.
— А ты так не говоришь? — спросила другая.
— Нет, я же не миллениал.

Толпа на презентации удивительно юная: много студентов и, кажется, чуть ли не школьников. Хотя, сейчас некоторые зумеры выглядят старше тех же миллениалов.

Я дождался подписей, уже простуженный и в меру уставший. Посмотрел на Лёху Никонова в живую и вблизи, а потом пошел исполнять его самый известный завет:

«Сиди дома, гони нахуй тёлок, твори!»

Вообще-то, мне нравится ходить в костюме. Костюм дисциплинирует, придаёт форму, собранность. Всё становится более чётким, ясным, будто доспех самодисциплины надеваешь.

Пятно. Чуть не опрокинул на себя тарелку супа на ланче. Я всегда хожу на обед в 14:00. Такое у меня расписание. Сегодня его не нарушил. Сегодня оделся просто: худи, джинсы, серые ньюбэлэнсы и плащ по весенней погоде. И изгваздался весь пока ел. Неприятное пятно прямо на груди. Жирное. Противное. И ведь домой не поеду после работы. Сразу хотел ехать на презентацию «Проклятого Петербурга» во «Все свободны». Так и поеду значит. Кому там до меня дело есть. Раньше непременно поехал домой переодеваться. Равнодушнее стал.

Из дома можно не выходить. Всё, как у Бродского. Зачем выходить если заказать можно что хочешь, а дома удобный диван, где отлично залипнуть и смотреть «Поднятие уровня в одиночку» укрывшись пледом с круглыми кисточками. На диване удобно смотреть кино, но совсем неудобно спать. Поэтому я всегда против, чтобы кто-то оставался у меня на ночь: мне вдвойне неудобно — спать, и неудобно перед той кто останется.

Я не выхожу из дома далеко. Разве что до ВкусВилла. Мог бы и доставку заказать. Но здесь моя лень сбоит и я натягиваю джинсы, свитер, чёрную жилетку на молнии, осенний плащ, в котором ещё зябко, обуваю коричневые высокие ботинки, выхожу в «предбанник», где датчик движения распознает меня через раз. От этого свет иной раз не включается. Закрываю дверь в квартиру на два оборота. Выхожу в парадную.

Очередной раз встречаю деда, который выходит покурить к подъезду. В парадной никто не курит. На стене приклеена красная табличка: «штраф пять тысяч рублей за курение». Хозяин квартиры предупредил меня, что в квартире тоже, ни в коем случае нельзя курить. Как и на балконе. Это не мешает кому-то долбить траву поздними ночами: стоит мне приоткрыть окно, дым забирается в комнату, и если вдохнуть поглубже да не выдыхать, может накрыть.

Из дома можно и не выходить. На улице, чай, не Франция, а межвесенье или межзимье. Завтра должно быть плюс пять, а сегодня с неба сыпет сырой колючий снег. Небесный туман осыпается. Облака — это тот же туман. Высоко в горах туман не отличишь от облака, впору искать лошадку.

За дверь можно не высовываться, забаррикадироваться, прятаться от промокшей промёрзлой поры и ходить без одежды, лишь в пледе с кисточками.

— Ты пьян! — скажешь ты.

— Да, я пьян. А ты прекрасна, — отвечу я. — Завтра я протрезвею, а ты всё равно останешься прекрасной. И завтра мы тоже не выйдем из дома.

Чуть не удавил себя, завязывая этот блядский галстук. Опаздываю на литературный вечер. Быстрыми шагами хожу по квартире и пытаюсь завязать галстук.

«Проденьте длинный конец вертикально снаружи внутрь через этот треугольник», — говорит голос из ролика «как завязать галстук за одну минуту». На фоне вместо музыки пение птиц, мужчина завязывает узкий красный галстук. Четыре с половиной миллиона просмотров.

После трёх лет в Азии, когда в гардеробе остались лишь белые Изи слайдс или биркенштоки, да майки, я забыл, что такое рубашки и уж тем более — как правильно завязывать галстук.

«У меня целый мешок галстуков, хочешь, я тебе привезу?» – сказал друг в ответ на моё желание купить пару новых. И привёз целый мешок.

Видимо время пришло. Пора завязывать с худи, широкими штанами, с одинаково чёрными вещами и прочими атрибутами подросткового лука. Или бунта. Взросление смотрит на меня из зеркала, ккогда пытаюсь сделать не колхозный, а приличный узел.

Через двадцать минут упорной борьбы с «взрослым» гардеробом я уже в такси. Удалось не удавить себя и не вспотеть слишком сильно. На улице ещё светло, то самое питерское время, когда темнеет «как надо», а не подолгу или вовсе не наступает ночь. Я даже не успеваю рассмотреть водителя — пару светофоров, и уже приехал.

Бар на Некрасова. Первый раз выбираюсь за эти выходные. Не считая двух походов в зал, где занимался так же вяло, как прошли эти два дня. Точнее говоря, я снова провалился в то чувство, когда внутри всё одновременно требует чьей-то поддержки и, в то же время, утягивает в чёрную пещеру затворничества. И снова наблюдаю лишь тени на стене пещеры. Контакт с внешним миром прерван. Психотерапевты говорят, что это такая борьба с собой. Инстинктивная попытка защитить себя от негативных переживаний, даже если прямо сейчас необходимо услышать слова утешения. Я всё это знаю, но ничего не делаю. Вторичная выгода, все дела.

В баре людей немного. Из знакомых: Ася Демишкевич, Яна Верзун, Саша Першина. Пришёл и Антон Секисов. К нему сразу же подбежали с его «Богом тревоги», прося автограф. На днях я дочитал этот роман.

Познакомился с Антоном. Сказал спасибо за книгу. Антон признался, что удивлён: «Бога тревоги» до сих пор читают, хотя книге уже четыре года. Рассказал, что его новая книга «Зоны отдыха» отличный путеводитель. Речь там про кладбища.

Я пью пиво и слушаю, как Антон Секисов со сцены читает про ортопедические стельки, которые якобы меняют жизнь на до и после. Рассказ, по сути, про локальный апокалипсис на Васильевском острове. В самом центре внутреннего Петербурга. Я сто лет не был на «Ваське»; последний раз — когда искал ту самую башню грифонов у известной аптеки.

Ко мне подошла девушка, назвала моё имя, спросила я ли это. Я подумал, что утром вроде был я. Сейчас наверняка тоже. Сказала, что была на чтениях, где я читал свой рассказ со сцены и он ей очень понравился. Было приятно. Меня узнают уже второй раз.

Спустя полтора часа все разошлись: кто пошёл тусить в соседние бары, кто уехал готовиться к понедельнику. Я шел по Стременной улице и она никак не заканчивалась. Вдалеке гудела Марата, но я никак не мог до неё дойти.

На самом деле не пытайтесь следить за сюжетом происходящего, сюжет — лишь нить на которую нанизан сущностно-эмоциональный посыл. Фокусируйтесь на чувствах и переживаниях.

Проснувшись вечером после беспокойного сна, я вспомнил, что грезилось мне, как люди вопрошали:

— А как отвечать на такой вопрос? — выкрикивали люди. Вопрос тот, что выше.
— Я вам отвечу, — говорю я в сердцах, — отвечать нужно категорически: «нет», ни за какие деньги, я бы не стал сосать хуй!

Во-первых, никто вам за такое будничное дело денег не даст — даже гипотетически не достанется ни миллион, ни десять, ни сколько угодно.

Во-вторых, важное: гипотетически миллионером не станешь, а если вдруг сказать: «За десять миллионов, может, и да, ведь деньги не пахнут», — то гипотетически можно стать хуесосом, что, понимаете, абсолютно неприемлемо в приличном обществе.

Можно, конечно, пококетничать и сказать что-то в духе:

«Я думаю, я умею это делать хорошо, очень хорошо, потому что от природы я утончённый, не ленивый человек, и не гедонист, то есть не тот, кто ищет наслаждения лишь для себя, добиваясь оргазмов во что бы то ни стало. Я хороший партнёр — получаю наслаждение от стонов, криков и удовольствия другого».

Но тут важно считывать контекст, понимать аудиторию, её образованность и то, как они воспринимают отсылки к классике.

Поэтому, для простоты и сохранения репутации, помните: отвечайте железно — нет!

В мужском дискурсе существует троп, который я наблюдаю в разных компаниях, слоях общества. Он повторяется, когда собирается чисто мужская дружеская компания. Соплеменники после успешной охоты собираются у костра, вкушая добычу и ведя беседу. И беседа неизменно наводит на вопрос, который я слышал множество раз:

— А за миллион долларов отсосал бы? — спрашивает один друг другого.

Если второй отвечает отказом, то сумма обычно увеличивается до десяти миллионов.

Этот троп будет жить в мужских обществах до конца времён.

Опишу свой район: на улице ни единого дерева, даже ни гиблой осины — кругом пыльный асфальт, грязный камень домов и запачканный гранит поребриков. Стоит вдохнуть и чувствуешь привкус металла на языке. Деревья укрылись во дворах-колодцах, словно боятся соваться на мою «улицу скорби». Четыре ритуальных агентства, два из которых друг напротив друга. В одно можно с собаками — табличка внизу стеклянной двери с иконкой собачки в сердечках.

У перекрёстка, ведущего к метро, вечно стоит бэха, на которую каждый раз навешивают всё новые примочки: спойлер, кучи антеннообразных штук, вентиляционные отверстия, стикеры. На лобовом — наклейка с чуваком в короне и инста-адресом, в котором точно есть слово «борзый» — типичный «хачовский» кич, пошло и кринжово.

От Вольчика к метро, через перекресток, курсирует один и тот же бомж: скрючен, с палочкой, всегда трясётся, курит, кряхтит и кашляет, но зиму пережил.

У выхода из «Владимирской» обычно развернута уличная торговля: бабушки предлагают цветы, носки, стельки, закрутки и прочую мелочь. Сегодня увидел: «Капуста квашеная без сахара и уксуса». Видать, уловили модную тему отказа от сладкого — натуральный ситуативный маркетинг.

Дальше я уже заходу в метро, меняется атмосфера, чувствую запах пыльных коридоров, ступаю в отдельный город, подземный мир. Но об этом — как-нибудь в другой раз.

Я давно привык, что в моём дворе собирается всякий сброд и уже не обращаю внимания на шум. По обычаю они толпятся у помойки — я до сих пор не разгадал эту загадку, кому в здравом уме придёт в голову бухать возле мусорных баков? Еще бы собирались на заднем дворе Пятерочки или Дикси. Ну да ладно.

В этот раз были гоповатые парни: пиво, шапки, скабрезный базар, громкий гомон. Я мирно лежал, читал Секисова про кладбища — подходящая книга для сырого февраля, особенно после вчерашней пьянки до двух или трёх ночи.

Через некоторое время шум под окнами резко оживился. Я выглянул, чтобы узнать происходящий сюжет. Оказалось, они где-то нашли огромный — нет, прямо гигантский дилдак, и с хохотом устроили футбол.

Член безвольно катался по грязной февральской плитке двора-колодца, а парни, не выпуская пивных полторашек из рук, пинали его друг другу.

Город притягивает нас друг к другу, лишь затем, чтобы обнажить различия и подчеркнуть: каждый отчаянно одинок, и это одиночество непреодолимо.

В историческом и религиозном контексте Иисуса называли разными именами и титулами:
1. Йешуа (ישוע) – Его имя на арамейском и древнееврейском языках, что переводится как «Яхве — спасение».
2. Иесус (Ἰησοῦς) – Греческая форма имени, которая легла в основу латинского «Iesus» и, в конечном счёте, современного «Иисус».
3. Христос – Титул, означающий «Помазанный» или «Мессия», что подчёркивает его роль как обещанного спасителя.
4. Дополнительные титулы в Новом Завете включают такие, как «Сын Божий», «Спаситель», «Господь» и «Учитель».

Эти имена и титулы отражают как его историческую личность, так и центральное место, которое он занимает в христианской вере.

Написание нового рассказа сейчас выглядит так.

Десять часов в самолёте, и я уже в Москве. На часах — восемь тридцать утра. На календаре — 29 января. Прошёл паспортный за двадцать минут. Такси подъехало за пять.

Через тонированное окно город еще более мрачный, чем должен, ударял по глазам: всего сутки назад я смотрел на пересвеченную от яркого солнца пену океана.

— И вот это уже расцвело? — в такси спрашивает Ваня, друг с которым мы вместе летели с Бали в Москву. Он едет в Нижний Новгород, я в Питер. Москва, как обычно, пересадочный пункт.

Через тридцать минут мы оказались в квартире кореша Вани, приехали скинуть вещи. Я ждал Сапсана, который через четыре часа увезёт меня в еще более серый город. Ваня собирается встретиться с московскими друзьями, а потом уехать в Нижний в тот же день.

Мы вышли на Кутузовском, рядом со сквером. Через реку в тумане облаков громоздилось Сити. Как уже старый предвестник надвигающегося киберпанка. В квартире друга Вани: низкий потолок и странного расположение окно на проспект, на стенах самурайские мечи, постеры с анимэ, фигурки из из того же анимэ на подоконниках, на вешалке рядом с другой одеждой висит кимоно. На полках книги: «Бусидо», «Искусство самурая. Книга Пяти колец», «Тёмный лес», и другие из популярной культуры. Целая полка заставлена разноцветными коробками с Эирмаксами разных моделей. На стене большой флаг ЧВК «Вагнер», подписан кем-то синей ручкой. Мы оставили чемоданы и пошли завтракать в «Братьев Караваевых» через дорогу.

— Так, жёлтые очки обязательно, без них просто не выжить, — сказал Ваня, и мы вышли из подъезда в стальное туманное утро.

В Москве подъезды, узкие и тесные, это у нас в Петербурге парадные. На улице никого: только электробус сонно волочится по воскресному утру. На часах — девять двадцать. Москва ещё видит сны. Сны же обычно под утро.

С погодой повезло: холодно, но не сыро — хотя в январе-феврале иначе не бывает.

Я хотел бы назвать свой блог «Дневник неудачника», как у Лимонова или Бегбедера, чтобы вызвать сочувствие, жалость, даже умиление. Но, блин, это полный пиздежь. Я бы не сказал, что мне невезёт — наоборот.

Последние годы только удачей я и могу назвать, повезло: с работой, с людьми рядом, даже повезло с путешествиями о которых я когда-то мечтал как о показателе статуса. Мол, могу себе позволить не быть придавленным ноябрьским небом, а смотреть, как волны вымывают белый берег какого-нить Таиланда. Хотя во времена этой мечты все говорили про Бали или Сейшелы. Оказалось, что в оба эти места можно уехать довольно дешево. Особенно если сильно хочется.

Неудачником я точно не могу себя назвать, хотя так хотелось бы — вызвать сочувствие, принятие, убогих ведь принято жалеть. Увы, это не про меня. Даже Петербург оказался благосклонен, как только я сюда приехал.

Может, я сам ношу эти жёлтые очки, отсекающие спектр неудач, и потому не замечаю их. Фильтр настроен по умолчанию: видеть и помнить только хорошее.

Принес вам шифр, который не только сложно разгадать, но и было пиздец как сложно написать если установлен «Пунто свитчер»:

Он:а 10 из 10, но… все е:ё «но» — то, что делает е:ё лучш:ей.

Я, кстати, еще ни разу не встречал человека, который писал бы через эти ебучие двоеточия.

Надеюсь, вся эта хуета отомрет в скором времени вместе с воук повесткой и прекращением американских грантов.

Ситуация — Петербург. Соединив пять удлинителей граждане гладят и ковыряют тротуар.

доброе утро 🥰

Слушал недавно один подкаст, и там осетинский ведущий говорил, что в тридцать восемь лет уже невозможно испытать влюблённость. Я подумал: фигня какая-то.

Ну, типо, да — гормоны уже не так голову сносят, становишься спокойнее, рациональнее, циничнее, лучше понимаешь мир и его устройство (или, по крайней мере, думаешь, что понимаешь).

А потом вспомнил, что я сам уже не помню, когда испытывал чувство влюблённости: дружеские, приятельские чувства, уважение и вдохновение от общения, интерес — тоже, а вот влюбленность — уже давным-давно нет.

Есть книга Мэг Джей «Важные годы» — на деле она называется «Почему ваши двадцать важны». Мэг утверждает, что двадцатилетние годы (от 20 до 30) — это жизнеопределяющий период, когда закладываются основы будущей карьеры, отношений и самоопределения.

Автор пишет, что многие ошибочно считают этот этап беззаботным, но Мэг доказывает: именно в это время нужно активно инвестировать в себя, принимать важные решения и формировать своё будущее. Короче, важно не проебать эти десять лет.

Это буквально разговор о продуктивных годах, когда у тебя есть и время, и физическая энергия. В этот период можно упахиваться с утра до ночи.

Я помню, как после школы подрабатывал грузчиком по 12 часов за смену, а потом еще хватало сил, чтобы тусить до полуночи, а утром опять на смену.

То есть, с 20 до 30 мы ебашим, чтобы заложить фундамент карьеры или знаний, а до, условных, 50 лет совершенствуем и применяем их. А дальше уже положено чилить, путешествовать и созерцать результаты своих трудов.

Тупой сценарий выглядит так: в молодости мы ебланим, тратим время на мефедроновые вечеринки, блядки, а после 40 понимаем, что жизнь проебали, капитал не скопили и теперь приходится ходить на собесы, где, конечно, отказывают, потому что нахуй ты такой кому нужен.

У меня была ситуация, которая жестко врезалась в память. Во времена мобилизации я сидел в каком-то аэропорту, и там завязался разговор с мужиком лет сорока пяти. Он был страшно потерян: улетел в один конец из России, а там остались дочь и жена. Удаленной работы у него, само собой, не было, и он интересовался, чем ему можно заняться, чтобы хоть что-то заработать. Меня тогда, как молнией, прошибло — я понял, что в тот момент я столкнулся со своим самым жутким страхом.

…он вручил мне букет подсолнухов и открытку. Сегодня был мой день рождения, а я совсем позабыл. Сердце скакало в груди: Рита была еще слишком юна и не понимала, что тридцатилетние обессилевшие невротики — не лучшая аудитория для сюрпризов.

Антон Секисов, Бог тревоги

В «Подписных» комично выглядят люди пытающиеся сфотографировать, что вот они пьют кофе и читают книгу. Приобщаются к культурному пласту города. Играют в интеллигенцию. Я сегодня среди них. Но фотка получилась плохая. Кофе тоже так себе. Надо было брать привычный флэт. Фильтр на Кении как-то не очень. Да и вообще опоздал сегодня по всем своим планам а ведь хотел встать в восемь сделать зарядку начать день рано чтобы он продлился подольше вообще я понял что скатился в общество или толпу людей которые ждут выходные чтобы на них выспаться отдохнуть предаться всем тем увлечениям и развлечениям которые недоступны в будни и тем самом очень легко скатиться дальше в синдром отложенной жизни и поглядывать оттуда как крыса из мусорного бака за проходящей мимо жизнью в стремлении вот вот через нный промежуток времени я за живу нет такого обычно не происходит или к меня не было такого не знаю кофе остыл и стал еще более невкусным горьким и противным в это время мне показалось будто бы в «подписных» заиграла музыка из «сумерек» такой же мотив и я снова скатился в мысли о вечной жизни не в смысле той самой а реально когда у тебя есть уйма времени и делай что хочешь прямо сейчас. Наверное, это одна из самых моих частых мечт — делать, что хочу прямо сейчас. Не следовать плану.

День Святого Валентина удался, когда вы с корешами на кухне ждёте три «Вупи Пай» из Лавки, три творожника и тирамису, и при этом срётесь на тему, что мы не сможем обойти законы физики и достичь скорости света.

Так что Лю Цысинь написал хуйню, а теория «Тёмного леса» — вообще не научна!