Почему нельзя писать как Достоевский?

Не то чтобы мы запрещали, но на наш взгляд есть объективные причины, которые определяют особый способ высказывания в настоящее время.
Мне попалось видео о преступлении на Ютюбе. Потом услужливый алгоритм показал второе, вот меня уже засасывает в трукрайм трясину. И я наблюдаю за собой и думаю: ведь Достоевский вдохновлялся криминальными сводками и газетами, почему же на меня эти видео оказывают иное влияние, и меня совсем не тянет написать роман о, например, матери, которая жестоко расправляется со своим ребенком, и потом на допросе льет крокодиловы слезы, а ее родной отец говорит полицейским: не верьте ни одному ее слову, она всегда лжет. Меня трогает это, но при этом не толкает на написание психологического романа и препарирование общества.

Кроме самых очевидных причин вроде того, что я не Достоевский со всеми вытекающими, мне кажется есть структурные, которые просто не дают этим переживаниям развернуться в форме, популярной в прошлом и позапрошлом веках.

Первая проблема, которая встает перед автором, это выбор нарративного инструмента, то есть фигур нарратора, наррати и формулы их взаимоотношений в тексте. Зачем кому-то рассказывать какую-то историю. Для чего. Какие временные рамки включить, какие события упоминать, какую дистанцию к предмету наррации (повествования) и наррати иметь и прочие технические детали. Потому что одна из ловушек нарратива в том, что он уже предполагает конечную точку и движение К чему-то. Это не хроника и не поток сознания, и получается что нарратор уже подозревает, куда он клонит. Например, это гипотетический роман начинается так: “Я хочу рассказать вам историю, которая меня сильно встревожила…” Здесь сразу есть фигура эксплицитного (явного) нарратора, фигура наррати (пусть и непонятно, что стоит за “вам”), и в целом уже понятно, как будет строиться нарратив, и что роман будет, по сути, о субъективном опыте нарратора. Тогда как условное начало в духе “В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки…”, то явно что и нарратор и наррати имплицитны (непроговоренны), а сам предмет повествования скорее всего “молодой человек” — получается кто-то кому-то рассказывает о каком-то ноунейме.
И, с одной стороны, это оставляет больше лакун и зазоров для того, чтобы двигать сюжет и раскрывать предмет повествования, но с другой… Сложно найти мотивацию следить за витиеватым развитием событий, когда уже известно, что автор знает, куда ему надо привести — почему бы тогда сразу не пойти туда. Возникает конфликт между целеполаганием нарратора и целеполаганием автора, часто из этого возникает нарушение герметичности повествования — смешения фигур нарратора и других агентов.
По моему личному ограниченному мнению, то, что Бахтин нашел в прозе Достоевского и назвал полифоничностью, мы называем «осциллирующим» нарратором — таким, который меняет дистанцию по отношению к наррати и самому предмету наррации… Все эти рывки, смены тона и фокуса, вариации в стиле создают ощущение «живости» нарратора и его эксплицитности (существования), что вступает в конфликт с самим содержанием. Несомненно это было давно подмечено, и формалисты называли это «сказом» (классическая статья на примере Гоголя), когда не предмет наррации важен, но сама форма повествования, которая характеризует нарратора. Эту линию они называли линией Гоголя-Достоевского. Мне же кажется, что такое нарушение герметичности уже неактуально, так как обнажает ироническое отношение между аффектом нарратора (его эмоциональным зарядом) и методичностью автора, который условно «заставляет» этого нарратора находиться в этом аффекте непропорционально огромном пространство текста.