Почему современная литература такая (вопросы композиции)

Когда речь идет о современной литературе после постмодерна возникают дебаты по поводу места иронии в системе тропов. Всем очевидно, что как троп ирония играла важнейшую роль в постмодернизме, потому что искусство постмодерна предполагало как постоянное обращение сначала к канону, а потом и к массовой и поп культуре, так и непрекращающийся поток деконструкции самой возможности оригинального авторского высказывания, одергивания и обнажения приема и переложения ответственности за интерпретации на читателя.

Но несмотря на последнее утверждение, автора все равно много. Один из постулатов постмодернизма — автор не имеет гегемонии. В отличие от предшествующих литератур с их всезнающим автором или потоком сознания, литература постмодернизма на поверхности хочет казаться демократической, анти-элитарной и чуть ли ни массовой. Но разумеется автору очень сложно удержаться от того, чтобы не влезть в само повествование и отметить свое присутствие, и не важно сколько раз автор читал «Смерть автора» Ролана Барта (справедливости ради, Барт не говорил о «смерти» автора, он лишь отмечал, что читатель и интерпретации начинают играть большую роль, и автор не может на них влиять так, как раньше).

В литературе после постмодерна с иронией возникают определенные сложности, потому что одним из главных инструментов или точнее сказать движущей силой повествования стала «искренность». И пускай не совсем понятно, чья это искренность (кажется что нарратора, но фигуры автора и нарратора в современной литературе часто соединены для большей правдоподобности и искренности), но важно другое — за искренностью стоит мощный заряд или импульс. В первую очередь травматического опыта или инсайта. Говорящий буквально вываливает на слушателя свои переживания, потому что иначе не может, и все это предельно честно и напрочь не иронично.

Проблема возникает в двух моментах: по-первых, эмоциональный заряд очень сложно поддерживать продолжительное время, и либо нарратор начнет выдыхать и повторяться, либо наррати просто не захочет его дальше слушать, либо читатель просто не сможет продолжить чтение; во-вторых, такой эмоциональный заряд обычно подразумевает безразличие к тому, на кого «вываливать» повествование, и, получается, наррати выпадает из схемы повествования, а без наррати не может быть и текста.

Эти проблемы — технического характера и решить их очень сложно, не прибегая к иронии и обнажению приема. Для первого момента ирония возникнет либо открыто (например сам нарратор признает, что его занесло, или что он слишком много говорит, как было у Ишигуро в «Художнике зыбкого мира», где после долгой тирады нарратор признается, что это он скорее всего неправильно вспомнил, что не так все было и так далее), либо скрыто, когда наличие структурных элементов становится ироническим: грубо говоря, вот главу нарратор страдал и плакался, мы сделали разрыв повествования, и в следующей главе он все так же страдает и плачет, но уже на год позже. Со вторым моментом сложнее, так как если в произведении нет наррации и текста, то его очень сложно оценивать.

Таким образом перед автором стоит нетривиальная задача: как сохранить искренность высказывания нарратора, но встроить это в систему структурных элементов, которые не будут дезавуировать эту искренность, потому что любый разрывы повествования разрушают достоверность, но отсутствие разрывов делает литературное время равным реальному, что не помогает двигать сюжет и удерживать внимание читателя.

#ЦИПП #школа