CO @com_pl
Showing posts older than #321 · Back to latest
Forwarded from Фонд Хамовники
...общее между сувереном и тварью — по-видимому, их бытие-вне-закона. Словно бы оба по определению помещались в стороне от законов или над ними, в неуважении к абсолютному закону — абсолютному закону, который они устанавливают либо каковым сами являются, но который они не обязаны соблюдать.
Первое заседание последнего семинара Жака Деррида «Тварь и суверен», длившегося на протяжении двух лет, состоялось в конце 2001 года. Именно этот фрагмент был включен в обширный том «La démocratie à venir» («Грядущая демократия», 2004), выпущенный по следам коллоквиума в Серизи вокруг трудов Деррида, и впервые напечатан по-русски в журнале «Синий диван» с любезного согласия вдовы Деррида Маргариты. В этом начальном фрагменте обсуждается родство твари и суверена в том, что касается их статуса «изгоев»: если суверен стоит над законом, то животная тварь расположена ниже его; оба, следовательно, так или иначе беззаконны. Данную пару дополняет фигура бандита, орудующего в том числе и на международной арене. Деконструкция традиционных определений человеческого, как и самого противопоставления природы и культуры, осуществляется с опорой на целый ряд философских и литературных текстов, среди которых особое место принадлежит «Левиафану» Гоббса и басне Лафонтена «Волк и ягненок». Как показывает Деррида, суверенность связана со страхом, и это страх перед инстинктом саморазрушения — перед тем, что можно назвать волком в самом себе. Вытеснение волка приводит к противоречивой логике исключения из общественного договора как животных (диких тварей), так и Бога, который у Гоббса, однако, продолжает быть моделью суверенности как таковой.
Forwarded from низгораев
Молитва о коте
Боже, Боже всемогущий,
Обитатель райских кущей,
Подари десницей крепкой,
Подари мне, велелепый,
О даруй мне, милосердный,
Я молю тебя усердно,
Дай мне, дай мне, дай кота,
Пусть в парше и без хвоста.
Пусть он будет шелудивым
И лишайным — эко диво!
Одноглазым, неприглядным —
Мне его не постить надо!
Жизнедавче, дай кота!
В этой книге Андрей Ранчин выступает в роли, для читателей, вероятно, неожиданной: не как филолог — автор исследований, посвященных русской литературе разных эпох, а как стихотворец. Любовь к древнерусской словесности питала сочинителя, когда он писал стихи, вошедшие в раздел «Фрески», внимание к вошедшим в канон поэтическим текстам, к семантическому ореолу их метров — когда создавал стихотворения, включенные в раздел «Палимпсесты». Автора увлекала перспектива раскрыть семантические возможности, валентности классических текстов.
Ничего не надо было — лишь бы клуб. Приезжали отовсюду. И было весело. Тут вот судьбы складывались. Не только здесь, но везде в селе. Такая была жизнь. И вот эту сельскую жизнь, хотя государство и говорит, что они всё сюда бросят: и деньги, и дома будут строить, и зарплаты, и специалистов будут загонять, но это будет страшная текучка. И они никогда не решат вопрос, чтоб застолбить население, вот молодежь оставить в селе до тех пор, пока не будет клуба.
До утра могли праздники проводить. До позднего вечера здесь всегда горел огонь. Вот всегда. Вот мы бежали, уже женатыми были, дети были, хозяйство, знаете, держали. Бежишь оттуда корову доить… а тут кино в девять часов. Корову подоишь, ужин сделаешь, в огороде поскребешь. И вот руки туда в горячую воду, чтобы коровой не пахло — бежишь сюда в клуб, кино. Места не было! Сейчас почему бы кино не крутить? «Дорого!» Чё это дорого? А после кино мужики играют в бильярд! Они надурятся там, набалдеются, они общаются, там руководитель пришел, парторг — им тоже хочется расслабиться в этой культуре. Девчонки-бабёнки — кто гармошки, по-тра-ля-ля, потряслись. Время уже полночь, и надо бежать, потому что утром раным-рано… Вот, вот это семья! Это семья!
Эта книга посвящена новой сельскости. Новой, не потому что она сменила старую. А потому, что она служит объектом и вдохновляющей силой модернизационного воображения. Это сельскость, которая никогда не стареет. Она всегда маячит где-то впереди, суля все новые возможности и перспективы, оставаясь недостижимым идеалом и в то же время требуя перемен. Эта книга — о деревне как ценности, символической и вполне материальной. О том, как и почему это понятие неизбежно оказывается в центре противоречивых процессов и конструкций, где сочетаются модели консерватизма и модернизации, утопического спасения и технологического совершенствования. Статьи, включенные в этот сборник, написаны антропологами, историками и социологами, которые смотрят на воображение сельского с разных сторон. И все эти грани новосельской реальности отражают мозаичный характер самого этого воображения. Пытаясь вывести разговор о деревне за пределы сельско-городского противопоставления, мы задаемся вопросом о том, какое место она занимает в жизни современного человека — возможно, даже того, кто никогда не жил в деревне.
Говорят, писатель Михаил Пантюхов стал прообразом булгаковского Мастера, да и сама повесть странно похожа на «Мастера и Маргариту», вывернутую наизнанку: в психиатрическую клинику попадает героиня, а не герой, повелителем сил тьмы оказывается занудный старик, претендующий на богоподобие, и в финале никто не получит ни прощения, ни вечного приюта.
Михаил Иванович Пантюхов (1880–1910) — канувший в болото неизвестности писатель Серебряного века, водивший знакомство с Брюсовым и Блоком. «Тишина и старик» — главное произведение Пантюхова, послужившее ему же гробовой доской: после выхода книги писатель, тяжело переносивший резкие критические отповеди своему opus magnum, добровольно удалился в больницу для душевнобольных, где вскоре и окончил свои дни.
«Тишина и старик» интересна как дневник человека, пережившего вечные впечатления и сумевшего записать их без рисовки перед самим собой. Экстремальная субъективность — и сила, и слабость этого текста: Пантюхов блуждает исключительно в сумерках собственной души, и в иных местах повести чувствуется настойчивость помешанного, готового закричать от ужаса.
Край родной, навеки милый
У чертей на поводу
Я пришел к тебе дебилом
Но дебилом и уйду
Автор книги — Михаил Иванович Пантюхов (1880–1910), канувший в болото неизвестности писатель Серебряного века, водивший знакомство с Брюсовым и Блоком.
Forwarded from Горький
Forwarded from Темная культурология
«Ничего более кошмарного в своей жизни не читал», «образец типично вырожденческой больной литературы», «повесть открывает дорогу в литературу подлинным запискам сумасшедшего», —уже по этим откликам, сопровождавшим прижизненное издание «Тишины и старика», можно догадаться, что мы имеем дело со стоящей вещью. Теперь же, благодаря редактору Common Place Марии Глушковой, обретшей его в архивах РГБ посредством нетривиальной наблюдательности, произведение это начинает новую жизнь.
Когда‑то я тоже работал и ходил по разным коридорам… пока окончательно не убедился, что все пути ведут одинаково в гроб.
Говорят, писатель Михаил Пантюхов стал прообразом булгаковского Мастера, да и сама повесть странно похожа на «Мастера и Маргариту», вывернутую наизнанку: в психиатрическую клинику попадает героиня, а не герой, повелителем сил тьмы оказывается занудный старик, претендующий на богоподобие, и в финале никто не получит ни прощения, ни вечного приюта.
Михаил Иванович Пантюхов (1880–1910) — канувший в болото неизвестности писатель Серебряного века, водивший знакомство с Брюсовым и Блоком. «Тишина и старик» — главное произведение Пантюхова, послужившее ему же гробовой доской: после выхода книги писатель, тяжело переносивший резкие критические отповеди своему opus magnum, добровольно удалился в больницу для душевнобольных, где вскоре и окончил свои дни.
«Тишина и старик» интересна как дневник человека, пережившего вечные впечатления и сумевшего записать их без рисовки перед самим собой. Экстремальная субъективность — и сила, и слабость этого текста: Пантюхов блуждает исключительно в сумерках собственной души, и в иных местах повести чувствуется настойчивость помешанного, готового закричать от ужаса.
Forwarded from Горький
Forwarded from Горький
Сейчас норма — это просто то, что с амвона проповедуют всякую чепуху. Либо священник не знает богословия и говорит, что это хороший вариант, либо священник начитался каких‑нибудь, блин, Сергеев Булгаковых или, я не знаю, Флоренских, или вот я считаю Осипова тоже еретиком, и начинает говорить с амвона о том, что мы все умрем и будем выбирать куда, в ад или в рай. Кто куда захочет, тот туда и пойдет. И как я должен реагировать на это? Как православный христианин, я должен выйти на амвон и просто свалить его с амвона и сказать: «Ты че, пес». Но никто так не делает, потому что вот эта догматическая традиция давно смешалась, давно утеряна. И сейчас мы просто находимся в состоянии постправославия, то есть у нас нет вероучения.
Книга «Пастыри и постройки» посвящена эволюции приходской жизни в России последних тридцати лет. В центре внимания — то, как Церковь присутствует в общественном пространстве, и визуально, благодаря строительству все новых храмов, и социально, отвечая на актуальные социальные вызовы вроде пандемии. Авторы стремятся выйти за рамки привычных внешних оценок Церкви — экономических или эмоционально-личностных — и закрытого внутрицерковного языка. Книга показывает, как в действительности устроена жизнь приходов, как реформы 2010-х годов изменили епархиальные и приходские практики, как приходы влияют на локальные сообщества и как на клириков воздействует внутрицерковная среда. Основанная на семидесяти интервью с настоятелями, штатными клириками и церковнослужителями из разных регионов России, книга позволяет взглянуть изнутри на повседневную церковную жизнь. Она фиксирует масштабные перемены последних лет и рассказывает о том, какие формы сегодня принимает православный приход и каковы действительные границы соприкосновения общества и Церкви.