И снова эта боль, въевшаяся в плоть, стала почти привычной. Скоро Кэтрин научится не обращать на неё внимания, но пока получалось из рук вон плохо. Рука мерзко пульсировала, в глазах стояла пелена слёз, предательски отказывающихся отступать. Невыносимо.
"Почему я так жалок. Почему эта психичка всякий раз может заставить меня плакать, когда ей вздумается потешить своё эго? Унижение высшего уровня, блять, не иначе," — пронеслось в голове сквозь всхлипы и жалкий смешок. Глубокий вдох, еще один, и новая попытка сосредоточиться на окружающем мире.
Пора осмотреться. Уйти не получится, да даже сесть — целая проблема.
Упор на локоть, рывок, и, поймав, наконец, равновесие, Кэтрин облегчённо выдыхает, проводя рукавом по пылающим щекам, тщательно стирая предательские слёзы. Всё ещё ребёнок, чтобы строить из себя крутую. После ухода Ники стало нестерпимо холодно. Озноб сковал тело, и только сейчас удалось почувствовать, насколько зябко на улице в одной тонкой рубашке и лёгких штанах. Одиноко…
Морщится, трёт глаза, встряхивает головой, смахивая с лица непокорные пряди, прежде чем подтянуть колени к груди. Обхватив их руками, свернулась в подобие клубка, будто надеясь согреться. Жар от женского тела был незаменим. Слишком непривычно. Сейчас она чувствовала себя брошенным котёнком, совсем крошечным и слепым, который не выживет без материнского тепла слишком долго. Скованная травмой и обстоятельствами вынуждена ждать и надеяться, что к ней рано или поздно придут…
— О чём я, блять, думаю... С какого перепугу во мне вдруг проснулась эта потребность в чужом тепле, в этом жалком внимании? Херня какая-то. Больше никогда не позволю этой... Мгм, — недолгая пауза, осознание, что могут услышать, напрягало, — этой женщине прикасаться ко мне. Распустил нюни, как маленький, ей на потеху…
Фасад невозмутимой суровости рушился стремительно, обнажая истинную сущность охотника. Ребёнок, чьё сердце никогда не знало любви, тепла и заботы, не ведавший нежных объятий, трепетных поцелуев в лоб и щёки, безграничного беспокойства о его благополучии.
Нужно отвлечься. Глаза сумбурно мечутся, лихорадочно осматривая необъятные владения. Куда ни глянь — вздымаются кусты пышных, до неправдоподобия огромных роз. Впрочем, великолепие этого места не исчерпывалось одними лишь цветами; это был целый сад… Нет, оранжерея, от вида которой мороз продирал кожу. Подталкивается ближе к краю. Веранда возвышалась ненамного, но и до неё Кэтрин не доставала, нога беспомощно свисала с края. "Почему я такой низкий..."
— Тц-ц… — шипит от досады, невольно прикусив губу от напряжения, ощущая солоноватый привкус крови.
— Бля.
Спешит провести языком по нижней губе, насладиться мгновением боли, заглушить надвигающийся страх, пока за спиной не раздаётся ледяное:
— Кэтрин.
Прошибленная внезапностью и ужасом, она даже не обернулась, лишь робко кивнула, показывая, что слушает, но этого оказалось недостаточно.
— Повернись и смотри мне в глаза, когда я говорю с тобой.
Приказывает с прежней суровостью и нескрываемым укором, приближаясь. Слабое цоканье предвещает каждый шаг. "Почему я не услышал её раньше?" Кэтрин запрокидывает голову, утопая во взгляде ледяных, бездушных глаз. Чего-то ждёт.
— Да-да, "мам"?
Осторожно интересуется с наигранной непринуждённостью, начиная отползать от края, чтобы в следующую секунду по собственной неосторожности врезаться спиной в её колено. Демон даже не реагирует, словно это было обычным делом. Обогнув её сбоку, Ники опускается на корточки, и только сейчас ей удаётся заметить миску в руках.
— Сядь подобающим образом.
Требует, терпеливо ожидая, пока девушка повернётся к ней лицом. Подчиняется, хотя из-за сломанного колена это почти невозможно, что, впрочем, нисколько не волнует хозяйку. Сблизившись до непростительной близости, женщина внезапно опускается на колени и протягивает онигири, поднося его к самым губам, говоря ей есть с её рук.
— О, ээ... Я сам, спасибо.
Тянет руку в надежде забрать, но почти сразу же слышит угрожающее:
— Даже не думай тянуться грязными руками. Сиди молча, не ёрничай и кусай.