Tout va bien

Второстепенным религиозным культам должны быть предоставлены широкие права при условии, что им не следует забывать о том, что к ним относятся терпимо на территории Франции, и что границы терпимости остаются на усмотрение монарха. Наконец, повышать престиж Франции, воздвигая памятники и оказывая поддержку искусствам. Воплощение этой идеальной программы долгое время поддерживало авторитет забавного тандема Ришелье - Людовик 13. Неизвестно, как им удавалось функционировать вместе, но, факт остаётся фактом, как-то удавалось. Итоги деятельности Людовика 14 были скромнее, в чём он и сам признавался на смертном одре, о чём свидетельствует Сен-Симон и другие присутствующие лица. Впрочем, "король-солнце" не столь сокрушался по поводу своих пышных построек, сколь сетовал на свой чрезмерный аппетит воителя при средних, в итоге, результатах. А безразличие короля к тяготам народа, подчас непереносимым, довело страну до голода, хотя и Вобан, и Ла Брюйер, да и в целом лучшие умы того времени его предупреждали. С угасающим интересом следя за ретрансляцией конгресса в Государственном Сенате, Поль вспоминал слова Бруно, что задачи, стоящие перед президентом республики, вопреки впечатлению, сложившемуся из-за необоснованной веры в прогресс в частности, и в значимость исторических преобразований в целом, были, в сущности, той же природы, что и задачи, стоящие перед королевской властью. В определённой степени, хотя не всецело, экономическая конкуренция вытеснила военное соперничество, и в современном мире речь шла не столько о том, чтобы захватить новые территории, сколько о том, чтобы отвоевать новые доли рынка. Тем не менее, и вопрос территорий не стоило полностью списывать со счетов. Задача любого президента республики, её премьер-министров и королей, наконец, её высших должностных лиц, независимо от того, представляют ли они республиканскую власть, или власть королевскую, оставалась той же, что и всегда: защищать как можно лучше интересы Франции, немного сродни тому, как руководитель компании считает своей миссией защиту интересов своей фирмы в непрекращающейся борьбе с интересами конкурирующих фирм. Задача не простая, но задача, в сущности, того же порядка, не подразумевающая никакой идеологии, ни определённой политической ориентации.

стр. 601 - 605

"В сущности, - говорил Бруно, - у президента есть политическое убеждение, и оно одно. Это в точности то же убеждение, что и у всех его предшественников, и его можно выразить словами: "я создан для того, чтобы быть президентом республики". Относительно всего остального - принимаемых решений, публичных действий, он готов, практически, к любым, при условии, что они будут приносить ему лично политическую выгоду".

Разделял ли сам Бруно подобный циничный взгляд? Поль так не думал, даже если в чём-то и могло казаться, что разделял. Уже много лет общее настроение было в пользу протекционизма и Бруно становился всё более и более открыто его сторонником, но в этом уже давно было его искреннее убеждение: он считал, что в случае Франции "свобода торговли" - самоубийство. К тому же, он считал, что экономический патриотизм мог бы оказаться мощным объединяющим фактором. С давних пор самым верным средством сплотить нацию и повысить популярность главы государства была война. В отсутствие военного конфликта, для средней по размеру страны ставшего непозволительным расточительством, такого же результата можно было бы легко добиться, прибегнув к войне экономической, и Бруно без колебаний продвигал этот тезис в жизнь, умножая провокации в адрес развивающихся стран и стран, недавно ставших на путь развития. Как-то он сказал Полю, что нет ничего страшного в том, чтобы начать экономическую войну. Наверняка проиграть можно только в такой экономической войне, которую не хватило смелости вести.

Позже, тем же вечером - к тому времени Поль уже почти прикончил в одиночку бутылку Saint Julien - Бруно, явно расстроенный своей встречей, стал высказывать сомнения в том, возможны ли политические действия в принципе. Может ли политик действительно повлиять на развитие событий? Вряд ли. Повлиять может промышленный прогресс, тут сомнений нет, и ещё, возможно, в определённой мере, соотношение экономических сил, хотя Бруно и был склонен к тому, чтобы считать экономический фактор производным от промышленного.
Было и ещё кое-что: темная, скрытая сила, природа которой могла лежать в области психологии, социологии или всего лишь биологии, никто точно не знал где именно, но это было страшно важно, потому что от неё зависело всё остальное: демография как религиозное убеждение, и, в конечном счёте, желание людей продолжать жить, и будущее их цивилизации. Концепция декаданса, как бы ни было сложно её сформулировать, больше не имела подлинной силы, и на это тоже, на это в особенности, политики не могли бы повлиять. Даже такие решительные и авторитарные руководители, как генерал де Голь, показали свою беспомощности, пытаясь противостоять развитию истории. Европа, в общем и целом, превратилась в удалённую провинцию, дряхлеющую, депрессивную, немного смешную провинцию Соединённых Штатов Америки. Несмотря на впечатляющее бахвальство генерала де Голя, участь Франции - так ли она отличалась от участи других стран Западной Европы?

Бруно говорил всё тише и тише, как будто сам с собой, и, в любом случае, это были слова, которые ни при каких обстоятельствах он не мог бы произнести публично. Прошёл час пик и движение по набережной Rapée немного восстановилось. В этот момент он сказал, почти прошептал, что для руководителя, для политика, не иметь убеждений - не обязательно признак цинизма, но скорее признак зрелости. Разве короли Франции выступали, вооружась политической программой или планом реформ? Никогда! Это не помешало им остаться в истории как великим правителям, или, напротив, как жалким правителям, в зависимости от того, смогли ли они соблюсти условия договора неявного, но для всех очевидного. Оберегать земли королевства Франция, а по мере возможности их прибавлять, будь то путем заключения сделок, или, чаще, завоеваний, но так, чтобы траты на наёмных солдат не становились чрезмерны, а налоговое бремя, в целом, не становилось непомерным. Внутри страны пресекать любые формы гражданской войны, в особенности войны религиозной - они всегда наиболее губительны. Достигнуть этого можно недвусмысленно указав, какая религия является главной.

Для поддержания интереса к Aneantir выложу небольшой фрагмент перевода. Я выбрала самый отвлеченный от действия романа, так что спойлеров здесь нет. Но фрагмент любопытный и запоминающийся - просто общественно-политический манифест. Действующие лица - Бруно (министр) и Поль (личный помощник министра), но в принципе кто есть кто даже не важно - говорит автор.

Дочитала Aneantir. Очень претенциозный роман. Всё, что было раньше у Уэльбека - всё снова тут. Как ехидно заметили во французской критической прессе: "у Уэльбека душа покидает тело через рот". Добавилась какая-то чисто французская мегаломания: солнцеликий президент, гениальные министры, мудрые сузерены, преданные вассалы, автомобильная промышленность Франции вытесняет автомобильную промышленность Германии... Возможно, роман немного потерял от того, что из-за пандемии будущее не выглядит так, как это показано, что, конечно, не вина Уэльбека. И у меня совсем странная претензия к автору: главный персонаж на протяжении всего романа видит сны. На мой взгляд со снами Уэльбек перебрал.

На русском роман пока не вышел, но выйдет - куда им деться? Будете читать?

В общем, Ридли Скотт замечательный и абсолютный сказочник, знающий толк в красивой картинке (вроде он даже предполагал заниматься живописью) до такой степени, что сценарий, сюжет и диалоги кажутся чем-то второстепенным. Это как пойти гулять в Обливион чтобы посмотреть на лес или закат солнца. В новом году у него предвидится ещё один фильм - о Наполеоне и Жозефине (видимо, Ридли увлёкся историей и продвинулся в своих штудиях с 13 до 18 века) и я его жду.

Во-вторых я таки посмотрела Дюну, просто чтобы восполнить пробел. Скажу кратко - это очень красиво снято. Здесь тоже можно просто "ходить и смотреть", спасибо режиссёру. Но даже беглого знакомства с тем, что о Дюне (всей эпопеи, не побоюсь этого слова) написано в Википедии достаточно, чтобы понять, что это замкнутый мир наркомана, не имеющий выхода в реальность.

Во-первых весь новый Ридли Скотт в количестве двух штук - дом Гуччи и Последняя дуэль.

Дом Гуччи - на любителя "Европы 70/80-х", картинка как фотографии того времени и даже плёнка вроде как-то обработана. Очень хороший кастинг, очень хорошо все играют свои эпизоды (но именно эпизоды, ощущения цельности нет), часто переходит в китч, ну а как ещё показывать итальянцев? Но такая ничтожная история, что прямо на очень большого любителя Европы 70/80-х. Как бы назвать этот ностальгический период? А ровно до наступления эпохи "массового туризма" и "массового потребления" (моды в том числе).

Последняя дуэль - уже не в кино, а жаль. Картина для большого экрана. Средневековая Франция в эстетике Скотта это что-то вроде Ленобласти в конце ноября (да, считается, что тогда было похолодание, ну и потом это, par dieux, Нормандия). Можно справедливо подумать, что Ленобласть в конце ноября - это слишком грустно, но нет - получилось очень красиво, припорошено снежком, конечно, сказка, конечно, не тогдашняя, а теперешняя "повестка" (что-то про харассмент), но это неизбежный дефект любой ретроспективы - даже не желая того, больше сообщать о днях сегодняшних, чем о днях минувших, так что меня всё устроило. Кстати, это практически та же эпоха, что и Царствие Небесное того же Скотта (вот где восхитительная сказка, которая ничуть не устарела с 2005 года).

Пожалуй, всё кино, которое запомнилось за январские праздники, сгруппирую сюда в один пост.
Потому что шедевров нет, но и не всё так плохо.

Всем читателям канала - счастливого Нового года!

Картинка - это натюрморт Хуана де Сурбарана, испанского художника, который, строго говоря, такими "глупостями" как натюрморт не занимался (и никто тогда не занимался), а занимался преимущественно изображением христианских святых, занятых своими суровыми высокодуховными делами. Тем не менее, каким-то образом он написал и два с половиной натюрморта. Конечно, не просто так, а всё это как-то хитро рационализировалось, но что есть, то есть: этот натюрморт и ещё его же картина, изображающая связанную овцу (ок, агнца) - по-моему одни из лучших в истории мировой живописи. Мандаринов в Европе тогда ещё не было (зато у испанцев уже был американский батат, который тоже был частью этой композиции, но потом автор его стёр), так что фрукты в центре - это апельсины.

Слова стали доступны благодаря некому немцу, выложившему в интернете текст на немецком и перевод этого текста на английский. Русского перевода этой замечательной песенки я не нашла, в отличие от "Лили Марлен" эту вещицу игнорируют. К слову, дядька пишет, что песенка была в свое время столь популярна, что он запомнил, как его отец часто напевал её, когда брился. Ну слова такие, что да, подходящая песенка чтобы бриться 😄

Посмотрела Персональный покупатель, фильм 2016 года неизвестного природе жанра: и не фильм ужасов (меня не испугали, а это не трудно), и не детектив (убийство есть, но авторы решили не заморачиваться проработкой интриги), и не социальная драма (прекариат против богатых), и даже не психологический триллер (в фильме, строго говоря, вообще один персонаж, остальные присутствуют как-то виртуально).

В роли того самого единственного персонажа - Кристен Стюарт, на которую приятно смотреть на протяжении всего фильма. Что ещё добавить? Много стильных вещей и сочетаний - think of Эди Слиман для Celine, в таком вот духе. Не хочу рассказывать фильм подробно - вдруг кто-то ещё не смотрел и захочет посмотреть, скажу лишь, что заканчивается всё тем, что героиня умирает от сердечного приступа, что зрители, похоже, почему-то не вполне осознают и отзывы на фильм (а я люблю почитать, кто что ещё подумал) обычно содержат рефлексию в стиле - "так был ли призрак, или мир всё же материален".

В общем, героиня умерла. Причём её смерть составляет дуэт не со смертью брата, как можно было бы подумать, а со смертью убитой мадам, которой девушка оказывала свои услуги. В результате получился такой отвлеченный жанр "размышлений о смерти". Думаю, можно даже назвать "ванитас", но не в живописи, а в кино - то есть как раньше, когда художники писали "натюрморты с черепом". Здесь даже вместо черепа есть свои символы - пустой бьющийся стакан, даже два стакана - неплохое решение, учитывая, что это кино и череп для кино был бы слишком статичен, а пустые самобьющиеся стаканы - самое то. Впрочем, мне кажется, тут главный ключик к тому, чтобы считать увиденное киношным аналогом "ванитас" - не стаканы, хотя стаканы и усугубляют, а внезапная ditty в исполнении Марлен Дитрих в серединке фильма. Крайне внезапная музыкальная вставка: на мотив Christmas carol (на самом деле, конечно, никакая не Christmas carol, а отрывок из венской оперетты 1837 года), но с инфернальными стишками: речь (приблизительно) идёт о том, что судьба - это некий столярный инструмент (рубанок, as it is), обстругивающий и бедных, и богатых, так же, как сам столяр обстругивает гробы (eek.. :), и когда за "папой карло" придёт смерть, то надо притвориться немного глуховатым, но если она будет настаивать, то, alas, следует отложить свои столярные приспособления и последовать сами понимаете куда.

Прошло сто с лишним лет и что мы видим? Уже никто не готов отдать зуб за то, что злосчастные Вертумн и Помона из предыдущей серии - работа Мельци. Более того, большой вопрос был ли Мельци вообще художником. Потому что упоминаний об этом нет. Во всяком случае, перечень работ, приписываемых ему, драматически сократился. Лувр упорствует, считая свою la belle ferronnière работой Леонардо, а вовсе не Мельци. Всё, что раньше атрибутировалось как Мельци, теперь идёт с пометкой "очень сомнительно". Буквально, "а был ли мальчик". В общем, пришло время действовать. В 2019 году картину внезапно отреставрировали, причём отреставрировали хорошо. В том же году внезапно отвезли на выставку в Лондон, видимо, чтобы получше проштудировать "наследие Франческо Мельци" (туда же привезли и Вертумна с Помоной). Так что - (cross your fingers) как знать?

Вообще-то объявить белое чёрным было действительно затруднительно. Проблема в том, что картина - бесспорный шедевр, что видно невооружённым взглядом как посвящённым в тайны искусства, так и ничего краше бублика не видевшим, причём в отличном состоянии, к тому же написана в очень узнаваемой манере, и нет ни одной работы "учеников Леонардо" хотя бы как-то подбирающихся к этому уровню исполнения. Перебрали всех знакомых и любовников, и в результате остановились на "Франческо Мельци" на основании того, что в Берлине есть работа якобы Мельци "Вертумн и Помона", где художник использует такой же поворот головы. Как говорится, оцените уровень доказательств. Казалось бы, что мешает решить наоборот - что тот, кто написал Вертумн и Помону использовал ракурс, известный ему по "более лучшей" картине? К слову, берлинскую картину тоже покупали как Леонардо да Винчи, и разоблачение велось примерно одновременно и теми же людьми. В общем, на Франческо Мельци эксперты как-то истощили себя и успокоились.

С 70-х до конца 90-х 19 века картину терзали разные знатоки, главной задачей которых, казалось, было приписать картину кому угодно, лишь бы не Леонардо. Наверное надо уточнить, что "искусствовед" того периода это не университетский ботаник, шуршащий страницами и гравюрами, а буквально "рыцарь плаща и кинжала", гнездящийся преимущественно в Италии потому что в Италии в этот момент происходит риссоржименто. Например, искусствовед Джованни Морелли вёл настолько насыщенную жизнь, что одной личности ему было недостаточно и он фигурировал то как "Иван Лермольев", руссо террористо, то как "Йоган Шварц". Но да, на досуге мог прикинуться овцой и порассуждать, что свежекупленный Леонардо в Эрмитаже - вовсе не Леонардо, а ученик Леонардо - Джампетрино. Имена других резвящихся ревнителей тоже известны: Джозеф Кроуи и Джованни Кавальказелли с версией про авторство Андреа Солари, сэр Клод Филипс с компромиссом "рисовал Леонардо, раскрашивали ученики", Джордж Уильямсон, написавший целую книгу про Бернардино Луини и предсказуемо топивший за Бернардино Луини, и наконец Адольфо Вентури с идеей авторства Франческо Мельци.

История тут и печальна, и поучительна. Можно сказать, леденящая кровь история. Начнём с того, что картина и приобреталась как Леонардо да Винчи, причём провенанс её был прямым как полёт стрелы и чистым как слеза ребёнка. Никакой подозрительной туфты из серии "лежала на чердаке у бабушки, нашли при переезде" - нет. Вот буквально как будто бы Николай 1 купил из первых рук - из рук Франциска 1. Казалось бы, ничто не должно удивлять: Леонардо был приглашён жить при дворе Франциска и картина оказалась сначала у него, немного позже у Генриха 4, тоже французского короля и мужа Марии Медичи, а потом уже официально в коллекции и самой Марии, что совсем не странно, и запись об этом есть в документах того времени. После смерти Марии картина тихо переходила по наследству в орлеанской ветви дома Бурбонов, пока в 1820-х не была продана через посредника нидерландскому королю Вильгельму 2-му, а уже он продал её в 1850-м году Николаю 1. Стоило в Петербурге распаковать покупку, как международных специалистов охватила паника - "позвольте, а Леонардо ли это? ".

Конечно, внезапное обретение Клеопатры - это прекрасно, но мне кажется главная интрига, к которой мы должны будем прийти - это новый Леонардо да Винчи. И он уже есть, просто не все формальности ещё соблюдены. Речь об этой картине.

Пандемия всё длится и длится, а тем временем в Эрмитаже произошли некоторые изменения. Вот эта милая скульптура периода Египта Нового Царства оказалась не какая-то там Арсиноя 2-я жена Птолемея, что тоже неплохо, если так, а, страшно сказать, сама Клеопатра. Та самая. Нормальных изображений которой вообще не сохранилось (профили на монетах и спорный бюст в плохом состоянии не в счёт). К такому умозаключению подтолкнуло созерцание трехзмейного урия у неё в причёске - вроде как с тремя змеями носила только Клеопатра, а значит, сказали в Британском музее, всё сходится - тут она. В общем, это важное событие. Скажем в сторону, что сама скульптура действительно очень "гладкая", как и делали в эпоху нового царства, да ещё и с рогом изобилия, то есть уже с элементами эллинизации, то есть опять таки Новое Царство. По поводу лица стоит сказать, что Клеопатра тут вполне симпатичная, не смотря на то, что её традиционно считают страшненькой и очень носатой. Но, опять таки, в Египте могли не делать честный и правдивый индивидуализированный портрет, а вполне способны были что-то идеальное изобразить и считать что всё ок. Потому что главное в человеке - душа:)

Что-то просматривается в обстановке самого 16 века, что делает Рембрандта столь особенным. Это что-то - образование Болонской академии. Не то чтобы отдельных школ или академий не существовало до Болонской, существовали. Но пафос этой академии был в том, что они решили задать стандарт, диктовать условия и вообще пояснить, кто тут художник, а кто нет. Тем любопытнее, что имена братьев Караччи и, скажем, Караваджо перечисляют "через запятую", хотя общего у них было только хронологическое время, а в остальном это были условия конкуренции, причём конкуренции жёсткой. Всё, что не болонская школа было неправильно, не академично, то есть "за такое у нас не платят", а что "академично", а значит по-болонски, стало пропуском в профессию. Эффективный маркетолог школы Мальвазиа развил межгалактическую деятельность, отрекламировав академию французам, которые в тот момент только присматривались и принюхивались что да как, и вуаля - французские таланты потянулись в Италию учиться живописи (Пуссен, Лоррен), разумеется у болонских дипломантов. Более того, когда соответствующее учебное заведение открылось и во Франции - оно зиждилось на болонских манифестах, промыслительно засланных Мальвазио французскому королю и французским же амбассадорам. Противопоставление "академическая живопись - невесть что" - начинается тогда. И основным enfant terrible для академического направления был не Рембрандт, а Караваджо. В буквальном смысле слова "прямой конкурент" - отбивал заказы. В довершение всех бед Караваджо подражало пол Италии, Испания, Нидерланды, короче, все, кто к этому моменту умел рисовать, и Рембрандт тоже (Во Франции назвать некого. Жоржа Де Латура можно, но это не Франция, а Лотарингия, то есть опять Священная Римская Империя). Ну и как пишут в договорах, whereupon in view of the aforesaid hereinafter, роль, которую начинает играть Рембрандт спустя всего сто лет выглядит как карго-культ Караваджо. В то время как самого Караваджо драматично "забыли на три века".