Свет Кузбасса

По наводке одного кузбасского писателя измерил свою политическую температуру.

Фотография замечательно передает моё настроение.

Лучше б ты писал стихи, паршивец.
Молодость, упавшая в снега,
Заставляет признавать свои ошибки,
Заходить всегда издалека.

Так и здесь – сплошная невозможность.
Говори о том, на что хотел
Поглядеть, забыв про осторожность.
И молчи – об остальном. Совсем.

Совершенен замысел, не ставший
Чем-то вроде буквы прописной.
Молодость, снега… «Какая каша!».
Лучше б ты писал стихи, родной.

Лунная ночь над Днепром — упавшая в воду. Свернувшие множество гор, но хочется верить — сберегшие себя — знакомые и знакомые знакомых, кто отправился на чужбину. Всё это признаки времени. Признаки времени призраков. Никакой "хонтологии", никаких имён, упомянутых вслух. Лишь туго набитый рюкзак, с которым очередной ровесник пересекает очередную границу. "Dissertieren oder desertieren" — только наоборот. Если мне, конечно, простят такую макабро-кадабру в готическом стиле.

Когда над американскими университетами сияет солнце, над родною избой молчит ночь. А в ночи — деревья, охраняющие то единственное, о чем только Пушкин мог наверное сказать лучше всех: "Любовь к ...". Или просто: "К". Где буква "К" едва ли означает "Кузбасс".

Хотя, чего это я. В книжном шкафу масса непрочитанных книг. Есть также чай, сахар и умение задаваться вопросами. И это — безотносительно к подростковым байкам про тех, кому "делают биографию". А то ведь и не биографию — целое "личное дело". Впрочем, дела — это где-то там. У нас так. Делишки.

Это сугубая правда жизни. Рэпа (или «репа») действительно нет.

Здесь я не могу не вспомнить творчество двух своих дорогих товарищей родом из Прокопьевска – М. и Р., авторов легендарных комнатных хитов, чудом явившихся мне когда-то в личных сообщениях.

Представьте, да, приходит юноша домой после смены на угольном разрезе и записывает пару куплетов. Потом идет ужинать. Где-то в то же время, отказавшись от ужина, другой молодой человек, оттарабанив две смены в средней школе учителем словесности, открывает диктофон прямо в чате Телеграма и записывает на минуту-полторы светлые как сентябрьская природа тексты-речитативы. Я всё это с радостью слушаю, не важно – через год ли, через два после записи. И всё. Катарсис свою работу исполнил, искусство одержало невидимую победу. Победу над ничем.

Сочинять куплеты для ближнего круга– едва ли зазорно. Концерты же, чарты, фанаты – рожденные под вывеской «рэп», и за деньги, для денег, всё это уже от лукавого. Едва ли наш брат променяет свой быт на возможность быть брендом-ерундой, еще и без возможности элегантно состариться.

Finally a personal note. I was born in the country just after the Second World War. I remember horses in the fields; my father repaired some of the earliest combines. Like those quoted later in this book I remember when cows weren’t all black and white and when corn fields were full of poppies. I literally saw the fields of my childhood turned into a housing estate. But I also remember low wages and houses without toilets or tap water. I have stood with a union banner while a family was turned out of a cottage, which had been their home for the best part of 20 years. So in a way this is the background to my own story – the land of lost content where "… I went and cannot come again" is my own past as well as the past of rural England and Wales.

Так историк Алан Хокинс завершает вступление к своей книге 2003 года под названием "The Death of Rural England. A Social History of the Countryside since 1900".

Как по мне — это отличный и честный пример ответа на вопрос, который обычно задают студенту/аспиранту, когда спрашивают, почему он для своего исследования выбрал именно эту, а не какую-либо иную тему. "Почему? Да потому что".

Ведь очень легко чужая ностальгия принимается за реваншизм. Песня об утраченном "далёко" становится гимном борьбы за "обязательное личное счастье назло всем". Вот и я — продолжаю изучать Кузбасс. И хотя минувшим летом посетил этот родной для себя край, ходил уже по нему скорее туристом-инопланетянином, нежели индигенным, то есть местным элементом.

Кузбасс для меня, и как для человека, и как для историка — все больше категория времени, но не пространства. Нулевые-десятые годы нынешнего века, где-то вдали от столицы. Теперь же кругом одна столица, на улицах которой легко встретить прототипы героев тех телесериалов, что когда-то крутили в мои детские годы по ТВ под вывеской "счастливая жизнь". Семья продавца обуви, живущая в двухэтажной квартире, где у каждого ребенка своя комната. Ну да, ну да... Три ведра угля и охапка дров, семенная картошка на будущий год и примёрзший цепью к забору пёс.

"I went and cannot come again".
Всё это было. И не только со мной.

Культура – явленная в произведениях искусства ли, литературы ли, искусствоведения или филологии – есть игра в бесконечную «угадайку», развлечение «для своих».

Кому интересна архитектура, созданная в соответствии с заветами книг Витрувия, но расположенная за Полярным кругом – в Воркуте ли, в Норильске, в Магадане?

Ответ (скучный): она, эта архитектура, интересна тем, кому это интересно. Точнее, тем, кто может её оценить. Не с точки зрения зарабатывающего очки бесконечных «сафари» офисного отпускника (кто может быть лучше!), но с позиции человека, чувствующего – и размах, и глубину, и трагичность произведения.

И да, велика вероятность, что чувствующий раздолье одного артефакта культуры, в силах дать жизнь иному артефакту. Нередко – едва ли уступающему в своей силе.

Это я к чему (в очередной раз): культуру создает лишь культура. Процесс беспрерывен. А если прерывается, то не восстанавливается в прежнем виде.

* зевок «всё сознающего» читателя *

Не верю, что шаламовская «лагерная проза» не способна вдохновить на создание иных благородных трудов.

На магаданских почвах – да, вместо леса кедровый стланик. Вряд ли там мы встретим южные сады. Но культура… Культура – это иное дело.

И пару слов о самой Сельскохозяйственной академии.

Территория напоминает отдельный – и чрезвычайно витальный, за счет концентрации студенчества – мир. Здесь даже иностранцы видны, скажем так, невооруженным глазом и в большом (относительно большом) количестве.

Уверен, про Тимирязевку можно б было написать отличный «кампусный роман», или, не знаю, сериал снять. Фактура располагает.

Посетили Почвенно-агрономический музей при московской Сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева. Главный факт: музей был создан на рубеже XIX – XX веков и с тех пор его экспозиция, хотя и увеличивалась, не меняла своей структуры. Но что это за структура? Это – коллекция почв, самых разнообразных, дополненная образцами растений, сопровождающих эти почвы в дикой природе.

Поражает простота и одновременно исчерпывающая наглядность структуры. Не стану расписывать детали, вместо этого рекомендую посетить музей. Ибо ценность этого музея в том, что он – реликт (пусть и с косметическими вкраплениями). Благодаря этому музею можно понять, что «старые медиа», а именно – застекленные витрины с образцами гербариев и натуральных почвенных образцов, снабженные кратким текстом, способны донести информацию не хуже любых иных… любых иных «медиа». А может и лучше?

Не хочу прослыть оголтелым борцом «против всего нового в интересах всего старого». Но московский Музей почв – отлично показывает, что во многих областях человек за последние 130-150 лет почти не продвинулся вперед. Как и не признался себе в том, что такое движение – в некоторых направлениях – едва ли оправдано.

Канал преодолел отметку в 150 подписчиков. Спасибо за ваше присутствие и участие!

Вернуться в эфир хотелось бы пространным, но, думаю, нужным бытовым наблюдением, являющимся, возможно, дополнением к сегодняшним – весьма важным – постам в канале Дмитрия

***

Условия жизни в городах бывают разными.

Например, такими: лишь вышел из квартиры – сразу попал внутрь липкого мрака. Причем «липкий мрак» тут не метафора: в подъезде – темно и воняет.

Дальше – улица. Там (если речь не про зиму) плюс-минус светло. Но грязь, снова грязь. Маргиналы, колдыри, водочка, корточки, шансончик. Что полторы тысячи километров, что полчаса от Москвы.

Архитектуры нет. Природы нет. Есть некий пространственный сгусток – в нем предлагается жить. Обычно так выглядят (и выглядели всегда) рабочие окраины. Если не всем, то очень многим хорошо знакомые.

Но бывает картина иная. Приведу два примера.

Первый – очевидный пример – Москва. Для комфортной жизни Москва требует хорошего дохода. Есть деньги, пожалуйста – будут и бесшовный сервис с бегающими на цыпочках официантами и официантками; будут и блюда в ресторанных залах; будут и приват-шофёры, и всякий иной бесконечный «приват». Потому что – деньги.

Второй пример – менее очевидный – городки учёных, наукограды etc. Например, любимый мною подмосковный Жуковский или новосибирский Академгородок. Эти города – плод советской идеи о том, что «люди научного труда должны жить в хороших условиях». Согласно этой идее, у советских ученых (основной категории жителей) должно было быть все хорошо с архитектурой, природой, бытом в том месте, где они живут.

Но – нюанс – Советского Союза больше нет. Предприятия больше не держат на балансе «социалку» в виде садика, больницы, СНТ, санатория и т.д. Чем бы это предприятие не занималось (хотя возможны штучные исключения, которые в масштабах страны – несущественны).

И вот здесь – ситуация. Я знаю, что не хочу жить в условном Прокопьевске. Но при этом – не хочу я жить и в весьма не условной Москве («Что-о-о?!»). Я хочу жить в «пятнадцатиминутном городе» as it is. В красивом, чистом и тихом. Удивительно, но из всех известных мне российских городов на эту роль подходят лишь немногочисленные академгородки/наукограды. Но чтобы в них жить, в них же надо и работать. Заниматься делом. А не велодоставками баловаться. Круг сценариев – чем заняться, не велик.

Тем не менее, Париж стоит мессы, а «пятнадцатиминутные» советские наукограды – поиска достойной… если не «работы», то – «точки приложения труда». Потому что – лес, бег, парк, лыжи, стадион, архитектура, кофейня, бульвар, камерные дворы, иногда даже библиотеки… И так – до бесконечности. Как минимум, кажущейся.

Проехали 60 км на велосипедах вдоль канала имени Москвы. По пути успел даже выйти с одинокой трансляцией в эфир Телеграма. Настолько однообразным порой был маршрут.

Но то скорее хромота моего внимания, его неумение не столько действовать определенным путём, сколько бездействовать. Не делать ни-че-го.

Так и здесь: крути педали, дыши. Можно даже не смотреть ни на лес, ни на воду, ни в сторону неба. Однако, инерция привычки, инерция глупости, инерция слабости – сильнее.

Мне двадцать восемь лет. В моих наушниках – очередная аудиокнига, в первой главе которой почему-то снова рассказывают про героя (героя ли?), который хочет написать книгу. Разумеется, в последней главе мы встретимся с тем фактом, что книга так и не была написана.

Двадцать восемь лет… Слушать об этом еще много лет кряду… Согласитесь – бред. А рассказывать о таком вслух, живым людям – еще большая ерунда. Всякий текст напоминает тело. Как минимум, в том отношении, что тренировки – если вообще возможны тренировки с текстом – имеют ценность и приносят пользу.

В городе Дмитров есть клуб бокса «Дмитров». У входа в помещение высятся клумбы с цветами. На кирпичной стене – свежее граффити с боксерскими перчатками в духе раннего Бэнкси. В воздухе (и я не придумываю) с десяток воздушных шаров, как в книгах у Жюля Верна. Однако, Подмосковье не Лондон. Кузбасс не повод для романтической ностальгии. Дуб – дерево, роза – цветок. Едва ли мы живём зря.

С некоторых пор соглашаюсь только на такие тусовки.