Вот Овидиевы строки, а рядом — целая галерея прочтений, от помпейской фрески до барочной кости. Можно посозерцать, как один и тот же миг преломляется у разных художников.
Овидий даёт не результат, а сам процесс: ноги становятся корнями, грудь одевается корой, но всё ещё грудь под свежей корою трепещет. Аполлон касается дерева и чувствует сердцебиение, обнимает ветви как тело, а лавр уклоняется от поцелуя. Зазор между плотью и растением, на глазах происходящая метаморфоза и есть главная изобразительная загадка, которую каждое время решало по-своему.
Помпейская фреска I века видит сцену просто: Дафна ещё бежит, Аполлон только настигает, и превращение едва начато. Позднеантичная мозаика уже пускает из ног ветви, а средневековые миниатюры «Морализованного Овидия» мыслят метаморфозу с трогательной буквальностью: из пальцев лезут листья, из макушки крона, сам же Аполлон в готическом вермильоне сияет, аки пылающий херувим. Поллайоло в XV веке застывает в странной точке: дева уже дерево, а бог всё ещё бежит, словно не успевая за собственным сюжетом. Гравюра Виргилия Солиса и вовсе превращает драму в аккуратную ботаническую иллюстрацию. И только Бернини лепит само превращение как стоп-кадр: кора обхватила бедро, но пальцы ноги ещё не стали корнем, рот раскрыт в крике; мрамор, кажется, продолжает дышать. За ним следуют барочная виртуозность Якоба Ауэра в слоновой кости и почти равнодушная театральность Тьеполо, где жест уже важнее трепета.
Если моею супругою стать ты не можешь, деревом станешь моим. Отказ Дафны переводит их связь в иной регистр: отныне лавр -- атрибут поэзии, музыки, победы. За это и хватались художники от античных мозаичистов до Бернини. Тот самый трепет под корой они и искали: что-то живое внутри, уклоняющееся от поцелуя, не поддающееся обладанию. И венчали себя лавром, который всё ещё трепещет.
Apollo et Daphnis Метаморфозы. Книга I. 543-559 (перевод С. В. Шервинского) viribus absumptis expalluit illa citaeque Силы лишившись, она побледнела, ее победило
victa labore fugae spectans Peneidas undas Быстрое бегство; и так, посмотрев на воды Пенея,
'fer, pater,' inquit 'opem! si flumina numen habetis, Молвит: «Отец, помоги! Коль могущество есть у потоков,
qua nimium placui, mutando perde figuram!' Лик мой, молю, измени, уничтожь мой погибельный образ!»
1. Аполлон и Дафна Ок. 1470–1480 гг. Антонио дель Поллайоло (Antonio del Pollaiolo, ок. 1430–1498). Национальная галерея, Лондон. 2. Превращение Дафны в лавровое дерево 1563 г. Иллюстрация к «Метаморфозам» Овидия. Гравюра. Виргилий Солис (Virgil Solis, 1514–1562). 3. Аполлон и Дафна 1622–1625 гг. Мрамор. Джованни Лоренцо Бернини (Giovanni Lorenzo Bernini, 1598–1680). Галерея Боргезе, Рим. 4. Аполлон и Дафна Ок. 1688 г. Слоновая кость. Якоб Ауэр (Jakob Auer, ок. 1645–1706). Музей истории искусств, Вена. 5. Аполлон и Дафна 1741 г. Джованни Баттиста Тьеполо (Giovanni Battista Tiepolo, 1696–1770). Лувр, Париж.
1. Морализованный Овидий Миниатюра «Аполлон и Дафна». Ок. 1330 г. Библиотека Арсенала, Национальная библиотека Франции, Париж. 2. Аполлон и Дафна I в. н.э. Фреска из Дома Эфеба. Археологический парк, Помпеи. 3. Дафна и Аполлон Конец III в. н.э. Мозаика из Дома Менандра в Антиохии. Художественный музей Принстонского университета. 4. Верденский гомилиарий XII в. Верденская библиотека, Верден. 5. Фрагмент с Дафной. Верденский гомилиарий XII в. Верденская библиотека, Верден. 6. Аполлон и Дафна V–VI вв. н.э. Резная слоновая кость. Национальный музей, Равенна. 7. Шаль Сабины со сценой «Аполлон и Дафна» Египет, IV–V вв. Лувр, Париж. 8. Морализованный Овидий Миниатюра «Аполлон и Дафна». Ок. 1330 г. Библиотека Арсенала, Национальная библиотека Франции, Париж. 9. Кристина Пизанская. «Послание Офеи Гектору» Миниатюра с Аполлоном и Дафной. XV в. Национальная библиотека Франции, Париж. 10. Аполлон и Дафна 1440 е гг. Неизвестный художник. Институт изящных искусств Барбера, Бирмингем.
А на Флоренского я наткнулся в поисках источника ещё более занимательного рассуждения по этимологии слова "Эллада". Разумеется, в "Столпе" у него такого нет, на всякий случай даже перепроверил. И интернет даёт ссылки исключительно на Паолу Волкову, историка искусств, которая и ввела это в употребление.
Посмотрите, как этот текст Бродского ломает наши античные ожидания: не торжествующий Одиссей, не герой возвращения, а человек, который не помнит: война выжгла его память. И эта забывчивость -- ещё одна рана, такая же, как сточённые глаза и уши; долг помнить он теперь исполнить не способен. С сыном, Телемахом, Одиссей говорит почти наощупь, как странник, живущий с осознанием, что путь домой оказался длиннее самой войны.
И мир эпический тоже ранен: здесь география - в словах "грязный остров", "кусты", "хрюканье свиней", у сверхчеловека, героя усталость зрения и слуха, сбой памяти да спутанность времён. Ведь долгое странствие стирает не только ориентиры, эту географию, но и саму уверенность в том, кто ты и где ты находишься.
Одиссей вернулся, но не полностью, внутренне он все еще не здесь. Он не знает, победили ли греки, не помнит, сколько лет сыну, не уверен даже в собственном настоящем. И потому его обращение к Телемаху звучит не наставлением, а исполненным тревоги благословением на жизнь без увечного отца, без войны, без той травмы, которая сама себе не дает стать прошлым. Телемак, единственная точка опоры для распадающегося сознания, чье имя в устах отца звучит почти как заклинание, тщетная попытка удержать связь.
Герой с рассыпанной памятью и временем. А строка о Паламеде добавляет трагическую тень: в этой истории уже заложена не только цена войны, но и цена человеческой правоты. (Строка «перед которым я сдержал быков» -- прямая отсылка к мифу о том, как Одиссей притворился безумцем, чтобы не идти на войну. Он запряг в плуг быка и осла и стал сеять соль, но Паламед положил под сошник маленького Телемака. Отец остановил быков, выдал себя и отправился под Трою на долгие двадцать лет) А конец - с фрейдистскими нотами: пассажем про "страсти Эдиповы" Одиссей оправдывает свое отсутствие тем, что Телемак рос без гнета его отцовского авторитета и избежал злоименного комплекса. Но в этих же словах слышится и простая отцовская надежда: пусть хоть твоя психика останется целой, любимый сын.
