такой вот мизанабим

(<—Начало)

Не перестаю думать о том, как серьезно на литературный рынок влияют новые медиа, канализирующие наше внимание и управляющие логикой видимости книг в литературном поле. Обратная связь с книгой строится на короткой петле аффектов, блогосфера все настойчивее вытесняет аргументированную литературную критику, а рекомендательные системы и вовсе замещают человеческих агентов, выставляя книге среднюю оценку и тем самым влияя на продажи. В этой связи мне хочется утешать себя мыслью, что жизнь книги, помимо быстрого маркетингового цикла, имеющего мало общего с эстетическим спектром, также зависит — пусть и на более длинной дистанции — и от академического внимания. Поэтому теперь я стараюсь как можно осторожнее подходить к выбору книг, которые разбираю в своих статьях.

Лихорадка la rentrée littéraire накрыла и меня, я не устояла перед первыми премиальными лонглистами и селевым потоком книжной рекламы, льющимся на меня из соцсетей, и отправилась за новинками. В книжном магазине я встретила коллегу, которая посмотрела на стопку книг у меня под мышкой и с плохо скрываемым беспокойством спросила, что я покупаю.
• Да вот, то же, что и все… - Я сделала жест рукой: вокруг меня люди ходили примерно с такими же стопками под мышкой. - Первый лист Гонкура и Ренодо.
Коллега закрыла глаза и прошептала:
• А я не знаю, что купить. Я каждый год покупаю и не читаю. Так и стоят…
Я поинтересовалась:
• Может, это зависит от книжки?
Коллега отрицательно покачала головой.
• Нет, просто я не могу это все читать.

La rentrée littéraire — литературный сезон конца лета-начала осени, когда в течение непродолжительного времени выходит бóльшая часть книжных новинок и начинается гонка за литературными премиями. В этом сезоне во Франции вышел 461 новый роман, подавляющая часть была написана французскими и франкоязычными авторами (в этом году всего 117 переводных текстов). Медиалихорадка стремится наверстать утраченную прибыль: на протяжении последних нескольких лет во Франции падают книжные продажи, и, возможно, поэтому реклама из года в год становится все более агрессивной. При этом критерии отбора и причины, по которым книги попадают в логлисты и формируют вокруг себя устойчивую ауру продаж, зачастую весьма далеки от сугубо эстетических.

Уже второй подряд осенний сезон во Франции заставляет меня задумываться о том, как экономика внимания формирует наши представления о литературной карте современности. Ни один критик не в состоянии прочитать 461 роман в столь сжатые сроки: с конца августа до начала сентября, когда формируются основные лонглисты. Жюри, книжные обозреватели и блогеры изначально опираются на цепочку предсказуемых рекомендаций: “большая пятерка” издательских домов забирает себе практически все место в эфирном времени и в прессе, оплачивает рекламные компании и работу буктокеров и тем самым формирует предварительный выбор финалистов, в то время как маленькие издательства не имеют ресурсов обеспечить продвижение своих книг. Это приводит не только к экономическим последствиям, но и академическим искажениям: так, во время rentrée littéraire 2009 года критики единодушно усмотрели тенденцию поворота к истории и интереса к обновленной форме биографического или документального романа. Патрик Бушрон в своей известной статье разбирал этот феномен и сетовал, что ни один критик, ни один журналист или книготорговец не осилил все 659 романов, опубликованных в конце лета 2009 года, и что об этой тенденции судили на основании полудюжины текстов, которые вошли в топ книжных обзоров и рейтингов.

В прошлом году я прочитала всех громких финалистов и меня не удовлетворили ни гонкуроносный Лоран Мовинье, ни получивший Медичи Эмманюэль Каррэр, ни лауреатка премии Femina Наташа Апана. Главной книгой 2025 года я считаю дебютный гибридный роман-исследование “Мое настоящее имя - Элизабет” Адель Йон (Éd. Du Sous-Sol), - книгу коммерчески успешную, однако пролетевшую мимо главных литературных премий и получившую лишь несколько второстепенных. Единственную книгу, которую за много лет занятий современной литературой мне хочется перечитывать.

В этом сезоне уже объявлена лауреатка первой осенней премии Le Monde, ею 3 сентября стала французская писательница русского происхождения Polina Panassenko со вторым романом « À voix haute » (Éd. de l’Olivier) - текстом, который я успела прочитать и который нашла политически ангажированным, но формально и содержательно незатейливым.
(Продолжение —>)

Новый учебный год начинается с важных анонсов.

Мы с коллегами проводим конференцию Écrire et penser l’exil russophone après 2022 dans les contextes français et allemand : circulations, réception et appartenances / Writing and Thinking Russophone Exile after 2022 in the French and German Contexts: Circulation, Reception, and Belonging 24-25 июня 2027 года в университете Гренобля. Конференция посвящена современной русскоязычной литературе эмиграции, рассматриваемой с позиций (post)migration studies.

В центре внимания — оптика двойного теоретического движения: с одной стороны, критический диалог с традицией исследований русскоязычной эмигрантской литературы, с другой — обращение к migration studies и теориям постмиграции.

Среди проблем, которые предполагается изучить: жанровое многообразие «нового тамиздата» (автофикшн, биофикшн, свидетельство, дневник, эссе) и вопрос преемственности или разрыва с литературной традицией русской эмиграции; выбор языка как эстетический и политический акт, транслингвальное письмо и деколониальная оптика; асимметрия международной рецепции; формирование авторской "позы" (J. Meizoz) между литературной автономией и требованиями рынка; инфраструктура “нового тамиздата” и цифровые сообщества как альтернативные каналы легитимации; письмо о травме и проблема границ между литературой и свидетельством. Особое внимание будет уделено франкоязычному и германоязычному принимающим контекстам.

Текст call for papers доступен на французском, английском и немецком языках.
Рабочие языки конференции — французский и английский.
Прием заявок - до 15 октября 2026.

Я обещала себе ничему не удивляться в русскоязычном книгоиздании, но это превзошло все мои ожидания.
Прикреплю свою статью про mise en abyme, написанную десять лет назад.

Возможно, здание, отмеченное на карте как пансионат “Кло-Марго”, было одновременно и колледжем “Тюрен”, а заброшенность этих мест словно бы подчеркивала неустойчивость воспоминаний. Вся книга Перека — про память, которая отказывается быть надежной, и Виллар как будто дублирует ненадежность. Вопреки дотошной, фактографической манере, Перек то и дело ловит самого себя на искажениях. Так, рассказчик, катаясь в детстве в Вилларе на коньках, попал под сани, упал и сломал лопатку, а потом долго ходил с рукой на привязи, — во всяком случае, он был в этом убеждён, пока впоследствии не обнаружил, что это происшествие случилось не с ним, а с его одноклассником. Так и вилла “Тюрен”, которая одновременно может быть и “Кло-Марго”, — лишь еще одна подпорка к смутному воспоминанию. Возвращаясь по проселочной дороге обратно в центр Виллара, мы говорили, впрочем, не о Переке, а о Марселе Коэне. Возможно, это было связано со странной идеей отправиться сверять воспоминания Перека с реальными местами, — воспоминания, призванные навечно быть смутными и неустойчивыми, не подтвержденными ни фактом, ни документом. Иная задача у Коэна: постараться восполнить лакуны в памяти материальными объектами, преодолеть молчание с помощью вещей, предметов и фотографий. “На внутренней сцене” Марселя Коэна скоро выходит на русском языке в переводе Валерия Михайловича Кислова, переводившего и “W или Воспоминание детства” — еще одна рифма.

В последнее время меня неотступно преследовала книга Марселя Коэна. На июньской конференции я слушала доклад исследовательницы, вдохновенно сравнивающей Коэна и Зебальда; на выставке, посвященной истории еврейской культуры в Альпах, я рассматривала серебряные ложки и подстаканники и вспоминала фаянсовую подставку для яиц, принадлежавшую матери Коэна и так пронзительно им описанную. Об этой книге мы разговаривали, когда были в Виллар-де-Лане с друзьями, надеясь разыскать там следы совсем другого писателя.

Название “Виллар-де-Лан” тревожило меня, раззадоривало мою память каждый раз, когда я с ним встречалась, хотя долгое время я не могла вспомнить, откуда оно мне известно. Я сталкивалась с ним на дорожных указателях, видела на табло автобусов, уезжавших в Веркор. Однажды мне в руки попала региональная газета со статьей, посвященной искусству местного гостеприимства: в ней, помимо прочего, упоминался Виллар-де-Лан как место, приютившее Жоржа Перека. Я схватилась за голову: конечно же, это та самая деревушка в Альпах, где маленький Перек провел свои детские годы после того, как мать отправила его из Парижа с эшелоном Красного Креста в свободную зону. Впоследствии он опишет ее в великой книге “W или Воспоминание детства”.

Виллар-де-Лан похож на типичную курортную горную деревню. В офисе туризма на главной площади нам выдали рисованную карту, на которой были отмечены места, связанные с Переком. Карта была составлена очень приблизительно, и мы долго плутали, прежде чем вышли на улицу, которая должна была привести нас к месту, отмеченному как “Кло-Марго”. Скорее всего, это относилось к названию пансионата, где учился маленький Перек. В “W…” он вспоминает об этом так:

“Сначала меня отдали на полный пансион в детский пансионат, которым руководил некий господин Пфистер (возможно, он был швейцарцем). Луи Аргу-Пюи утверждает, что пансионат назывался «Кло-Марго», хотя в моем далеком туманном воспоминании он имел какое-то птичье название (что-то вроде «Синицы»).

Главная торговая улица, уставленная пряничными домиками, вывела нас к проселочной дороге, с обеих сторон окаймленной аккуратными виллами. В лугах цвел тысячелистник, на горизонте, за линией хвойного леса, возвышались горные хребты с каменистыми вершинами. Глядя на изрезанный холмами и впадинами пейзаж, нетрудно было представить, как привольно здесь было зимой кататься на санях и на лыжах. Через какие-нибудь десять минут мы дошли до места, обозначенного на карте как “Кло-Марго”, и действительно, на обочине дороги торчал выцветший деревянный указатель с этим названием. Впрочем, никаких других обозначений не было. За низкой оградой, чуть в стороне от дороги, стоял розовый особняк со скатной крышей и деревянными балконами, вид его был пустынный и больше всего он напоминал заброшенное альпийское шале. Чуть дальше у Перека можно встретить такое описание:

“Коллеж Тюрен, прозванный «Колокольней»,занимал довольно большое розовое здание, вне сомнения, недавней постройки, и располагался чуть в стороне от Виллара, в каких-нибудь пятистах метрах от «Изморози»; посетив его в декабре 1970 года, я обнаружил это с изумлением, поскольку в моих воспоминаниях он находился где-то невероятно далеко, куда никто не заезжал, куда не доходили новости, а переступивший его порог один раз больше не переступал его никогда.”

Обычно я предпочитаю держаться в стороне от публичных дискуссий об автофикшне, но в последнее время ко мне обратилось беспрецедентное число знакомых, коллег, студенток и студентов с вопросом о том, что я думаю о декадансе, вырождении или даже смерти русскоязычного автофикшна.

Публикую свои размышления на эту тему, частично основанные на одном из прочитанных мною в этом семестре докладов.

Спойлер: сам факт остроты этой публичной дискуссии свидетельствует о том, что автофикшн живее всех живых.

Вышел новый номер французского журнала Slavica Occitania под редакцией Сильвии Шассен. В номер вошли статьи, подготовленные по материалам конференции, состоявшейся в марте 2025 года в Париже. Среди них есть и моя статья “L’autofiction russophone en exil : de l’identité fluide à l’expansion générique”, в которой я исследую всплеск русскоязычного эмигрантского автофикшна, в том числе в «новом тамиздате». Статьи в открытом доступе появятся в ноябре, пока же можно приобрести печатную версию.

С моей исследовательской программой совсем не остается времени на анонсы, но несколькими ближайшими событиями поделюсь; все три — парижские.

📚 28 апреля выступаю на симпозиуме Francophone Authors and the Story Economy в Высшей Школе Социальных Наук (EHESS) и делаю доклад «Selling trauma: Contemporary Francophone autofiction within the logic of ‘autonarrative capitalism’»

🦢 29 апреля состоится долгожданная французская презентация моей книги «Написано в Западном Берлине» в парижском магазине Librairie du Globe. Модерировать встречу будет прекрасная Полина де Мони, тургеневед, издательница и основательница Éditions Tourguenieff. Вход свободный.

📚 5-7 мая выступаю на конференции Racontrer autrui. Biographies et biofictions в University of Chicago и рассказываю про русскоязычный биофикшн в стадии его оформления. Вход по записи.

Каждый день предлагает мне новую картину, написанную небом.
Глубокая перспектива — прием ренессансных художников и голливудских кинематографистов золотого века — прямо из окна моей комнаты раскрывается в альпийский пейзаж. Несколько месяцев назад я переоборудовала гостиную в рабочий кабинет, перетащив стол к французскому — в пол — окну. До этого стол стоял в нише в прихожей, которая в договоре на квартиру гордо именовалась «альковом». Первое время я работала в алькове и смотрела на отслоившиеся обои. Теперь со своего рабочего места я вижу Веркор. Ближний план — ряд окаймляющих улицу тополей, средний — шеренга пряничных ардекошных домов с красными крышами, задний фон — горная цепь. И небо. Как ни странно, самая оживленная часть пейзажа — это не улица и не дома, хотя ветер часто играет с ветвями деревьев, окна в домах зажигаются и гаснут, а по крышам разгуливает беспризорный кот. Все эти мелкие события меркнут по сравнению с тем, что являют собой горы. Горы — самая изменчивая часть пейзажа.

Однажды ноябрьским утром я отдернула шторы и отпрянула: выпал снег. Уютные домики на переднем плане моей ежедневной картины словно пригнулись под охапками снега, а на заднем плане возвышалась величественная гора — Saint-Nizier-du-Moucherotte, поседевшая из-за инея. У ее подножья высятся три острые скалы, издалека похожие на каменные иголки. Их называют Les Trois Pucelles — три девственницы. Это название обросло легендами. Согласно одной из них, три девушки, преследуемые иноверцами, бежали к горе Сан-Низье, и в тот момент, когда толпа готова была вот-вот настичь их и растерзать, они взмолились и были обращены в три каменных скалы. Девственницы тоже были укрыты снегом.

экфрасисы

Еще одна долгожданная новость из книжного мира — вышел сборник «С позиции свидетеля», который мы сделали в партнерстве с Babel Books Berlin и издательством Babel Tel Aviv.

В сборник вошли автофикциональные рассказы и тексты студентов и студенток моих курсов «Нарративы о травме в современной русскоязычной литературе» и «Автофикшн на перекрестках опыта и письма». Сборник завершает автофикциональная пьеса Эстер Бол, которая также являлась слушательницей наших курсов.

Мы делали его очень долго, и я рада, что он наконец вышел. Большое спасибо нашим авторам и авторкам за участие в этом проекте, а также издательству Бабель за работу с текстами.

Моя монография Autofiction: Narrating the Sensitive вышла. Ей присвоили номер 100 в нарратологической серии. Она доступна для покупки на сайте De Gruyter в электроном и бумажном виде, а также на амазоне, гугл-букс и других платформах.

Эта книга для меня сродни второй диссертации. Обычно в академии первая монография является переработанным диссертационным текстом, но у меня получилось не так. Сразу после защиты в далеком 2017 году я поменяла сюжет исследований и занялась автофикшном и гибридными жанрами. Сначала я изучала автофикциональные практики на материале французской литературы, но затем добавился русскоязычный контекст.

Я закончила писать монографию год назад, но у научных книг долгий цикл. За этот год случилось многое: в том числе, я сама стала писательницей. Поэтому у монографии есть книга-сателлит — Написано в Западном Берлине. Я воспринимаю эти тексты как взаимодополнительные. Несмотря на то, что эти книги абсолютно разные — одна теоретическая, вторая - художественная, — они писались параллельно и подпитывали друг друга, и только в этой взаимодополнительности для меня стало возможным понять отношение между опытом и письмом.

Я посвятила книгу памяти моего научного руководителя. В субботу был день его памяти, и как символично, что мне прислали авторские к этой дате.

Нам нужно уникальное переживание. Интервью про автофикшн с Ларисой Муравьёвой

Автофикшн — один из самых спорных и одновременно самых живых жанров современной литературы. Его обвиняют в нарциссизме, зацикленности на травме, а некоторые вообще не считают литературой.

Оля Продан поговорила с исследовательницей современной литературы и писательницей Ларисой Муравьёвой о том, как появился автофикшн, зачем он нужен писателям и читателям и что ждёт его в будущем.

Автофикшн стал одним из мощных литературных движений в сторону открытого доступа к письму для людей, которые не обязательно должны быть генералом Де Голлем или Жан-Полем Сартром, чтобы суметь рассказать о собственной жизни.

При этом важно подчеркнуть, что, несмотря на важность своей демократической установки, автофикшн сохраняет запрос на уникальность как повод для создания литературного текста о себе: нам нужно уникальное переживание. 

Если раньше для того, чтобы реализовать эту уникальность, нужно было быть великим человеком с заслугами, то теперь эту уникальность начала выполнять пережитая травма. То есть травматический опыт, который со мной случился, аутентичен, он принадлежит только мне — и это даёт мне право об этом писать. 

Полный текст читайте на нашем сайте.

#интервью
#публикации

На «Словах вне себя» вышло длинное интервью про автофикшн, а также частично про биофикшн. Большое спасибо Оле Продан за серьезный и важный разговор

В работе с автофикшном меня пугают две вещи: с одной стороны, профанация понятия, с другой — его коммерциализация. Наглядный пример — попытки блогеров и блогерок, а также деятелей культурного поля продавать «негрустный автофикшн».

Автофикшн невозможно отвязать от травматического опыта: травма составляет основу жанровой конвенции. Неологизм «автофикшн» сформировался на психоаналитической кушетке: его создатель записывал свои сеансы у психоаналитика, пытаясь проработать травму утраты. Можно написать веселый текст, основанный на личном опыте, но он не будет автофикшном. Помимо него существует множество других жанров автобиографического спектра — дневник, эссе, мемуары, воспоминания, автобиографический роман, путевые заметки, очерки, гибридные формы, автотеория и так далее.

В русскоязычной литературе автофикшн сформировался под влиянием переводных текстов, основанных на травматическом опыте. Это были произведения, перераспределяющие сферу чувственного и находящиеся в поиске языка для выражения опыта, выпадавшего из привычных практик культурной репрезентации. Чувственное здесь я понимаю в значении Рансьера. Затем проза Васякиной, Старобинец, Мещаниновой и др. закрепила своего рода «автофикциональный канон» женского письма, делающего видимым сложный, непроговоренный опыт, который может быть экстраполирован на опыт поколения.

Последовавшая за этим волна эпигонов не отменила жанровую конвенцию, а, напротив, закрепила и кристаллизовала её. Появились тексты о множественных индивидуальных травмах, складывающихся в многоголосое полотно травмы культурной. И если позволить себе не исследовательское, а личное высказывание, то это расширение литературного пространства — через обращение к трансгрессивному опыту и апелляцию к читательской эмпатии — стало, на мой взгляд, одной из самых значимых трансформаций русскоязычной литературы последних лет. Оборотной стороной этого процесса закономерно оказались травматическая инфляция и коммодификация травмы, но это уже другой сюжет. Споры о «привилегии» на право говорить от первого лица — прямой симптом этого же процесса.

Поэтому утверждения, звучащие в 2025–2026 годах, о существовании «веселых автофикциональных текстов», а также призывы «поменьше писать о травмах» свидетельствуют не только об игнорировании этико-политического контекста, но и о том, что автофикшн к нынешнему моменту приобрел статус продаваемого жанра, однако многие так и не поняли, что это такое.

Кстати, мой курс «Narrating Trauma» начнется уже на следующей неделе 📑 скоро всем подавшим заявки придут ответы.

Приняла участие в подкасте «Закати сцену» по любезному приглашению Михаила Калужского. Мы говорили об автофикшне и его границах, а также о том, почему автофикшн затронул не только литературу, но и ультрасовременный театр.

Моя гипотеза (которую я развиваю и в книге) заключается в том, что автофикшн является симптомом глобального культурного поворота к аутентичности, который проявляется не только в литературе, но также в театре, в кино и в цифровых средах. Чем аутентичность отличается от документальности? Когда и при каких условиях возник автофикшн? Как (и почему с опозданием) он пришёл в русскоязычную прозу? Каким образом в автофикциональном тексте переплетаются эстетическое, этическое и политическое?

Эти и другие вопросы обсуждаем в выпуске подкаста «В зоне аутентичного: травма, первое лицо, иерархии».
Окончательных ответов не даем, но при анализе современности они невозможны.