Зачем развивали расовые теории, одновременно отменяя рабство?
В XVIII–XIX веках европейские империи жили за счет принудительного труда, колониальной эксплуатации и захвата территорий. И одновременно — в ту же эпоху — философы Просвещения провозгласили свободу и равенство универсальными правами человека.
Возник острый разрыв. Как совместить естественные права каждого с тем, что государство богатеет на рабстве?
В XIX веке от Европы до США прокатилась волна отмен рабства. Правда, изменился юридический статус, но не структура общества. Бывшие рабы получили свободу, но не стартовый капитал, чтобы начать новую жизнь.
Господствующие классы не стремились допускать вольноотпущенных в школы, где учились их дети, в больницы, где лечились сами, или к управлению городами и страной.
Новая система неравенства требовала не только обоснования, но и оправдания. Здесь-то и пригодился климатический детерминизм.
Если бедность — следствие климата, отсталость — стадия эволюции (теория деградации), а леность — врожденная черта,
то проблема перестает быть политической.
Не нужно перераспределять землю, реформировать экономику и инвестировать в образование.
Наконец-то нашла, откуда растут корни убеждений, что черные – ленивые и не способные к труду. Выделю две важных вехи.
Сперва в XVIII веке Монтескье в трактате «О духе законов» описал, как климат влияет на характер народов. Жителям севера свойственны дисциплина и рассудочность, южанам – страстность и импульсивность.
В 1860-е годы теория эволюции Дарвина вырывается за рамки биологии: ее начинают использовать в фиолософии и социологии, а затем приземляют на политику и расовые теории.
Несмотря на то, что рассуждения Монтескье были философского, а не биологического толка, они здорово сплелись с теорией Дарвина.
Дальше дело осталось за вольными интерпретациями обоих трудов. Появились идеи о том, как климат влияет на цивилизацию. Экстремальный – тормозит, умеренный – способствует развитию.
А жаркий – уже догадались? Порождает стагнацию.
Так черных окрестили от природы биологически неполноценным видом – ленивыми, слабовольными и помимо прочего – распущенными.
Когда стрессую, читаю (хотя чаще смотрю) триллеры и антиутопии: очень успокаивает. В больнице душа легла к «1984» Оруэлла.
«Скотный двор» я прочла, когда мне еще не было 10 лет, потому что моя мама – политолог, и она сказала, что эту сказку уже пора освоить. Дальше, естественно, она объяснила, что хотел сказать автор. А в следующие пару лет я прочла «Дивный новый мир», «451 градус по Фаренгейту» и прочую классику.
«1984» – вещь, которую стоило перечитать спустя 15 лет. У меня натурально отвисла пачка от того, как Оруэлл смог экстраполировать технологические практики 40-х годов на то, как они будут развиваться. А кое-что оказалось предсказанием.
По сюжету, в каждом доме есть телевид. Это девайс, который невозможно отключить, а только снизить громкость. Он не только вещает, но еще и следит: и за действиями, и за разговорами.
Единственное, что Оруэлл не учел: форматов телевидов будет много, а некоторые – смартфоны – станут портативными. А еще появятся биг дата, алгоритмы и информационные пузыри, бу-га-га.
Есть еще множество элементов, которые впечатляют простотой и точностью: как работает Министерство правды, меняющее историю и коллективную память, что делает с людьми Новояз (упрощение и стирание лексикона) и так далее.
Примечательно, что «1984» – это взгляд Оруэлла, сложенный из двух травматических этапов жизни: Гражданской войны в Испании (где, кстати, были также Хэмингуэй и Геллхорн), а также Второй мировой войны.
В общем, если переполнены ощущением несправедлевости этого мира и хочется отвести душу – вы знаете, что делать.
Почему-то с первых страниц возникло ощущение, что «Габриэла» Амаду перекликается с любимой «Осенью патриарха» Маркеса
Разные жанры и приемы, но есть устойчивое сходство в ироничном взгляде авторов на власть. Никакого морализаторства и напутствий, как надо: только безупречный стеб.
У Амаду великолепно описана сцена, как падре страстно возносил молитвы к небесам, чтобы наконец пошел дождь, от которого зависит урожай его собственных какао-бобов. Сладострастный падре, пять раз милосердно ставший крестным отцом своим кровным детям, зачатым вопреки обету безбрачия.
Амаду описывает целую процессию полковников, светских дам, служителей закона и церкви, движимых религиозных рвением. Все они обращались к Святому Себастьяну, чтобы тот спас регион от засухи.
Написано очень тонко и обаятельно. Однозначно резонирует с фарсом у Маркеса, пусть и доведенным до гротеска.
Лет 8 назад я познакомилась с соблазнительной концепцией, что если включать на ночь разный контент, то позже, при более вдумчивом изучении, он усваивается проще и быстрее.
Это называется эффект прайминга, и он работает, но с важными оговорками.
Пока сон неглубокий, мозг и правда потребляет информацию. Но он не кодирует новое, а реагирует на знакомые и повторяющиеся паттерны.
Грубо говоря, если системно засыпать под лекцию о квантовой физике, вы не станете ее понимать. Но, если решитесь всерьез изучить, то когнитивной системе будет проще реагировать на ранее услышанные термины.
Существуют 2 вида прайминга.Перцептивный помогает быстрее распознать звук, структуру и форму. Это как если какой-то трек играл в кафе, и вы можете воспроизвести мелодию, не зная слова.
А есть семантический прайминг. Скажем, вы засыпаете под лекцию об антропологии, и, не вдумываясь в смысл, слышите в одной фразе слова "ритуал" и "социальная практика".
Вы не удержите в голове причинно-следственные связи и не обретете реальных знаний. Но позже, при осознанном потреблении этого контента, вы заплатите меньшую когнитивную цену. Мозг просто примет: ага, эти штуки связаны, все логично.
Именно так я объясняю себе, почему всегда засыпаю под аудио-книги. Я не тревожная. Я осознанно применяю семантический прайминг, йоу.
Я очень люблю вещи. Обожаю. Материалистка до мозга костей. Но понимание одной истины заставило меня переосмыслить взгляд на жизнь.
Близкие удивились, почему я так долго муссировала тему с утратой айфона: было и прошло, новый телефон купила, в чем проблема?
Но мне понадобились недели, чтобы принять: в этом мире нам вообще ничего не принадлежит.
Впервые оказалась на операционном столе, где у меня вырезали орган. Осознание: даже то, что в теле, можно забрать.
Айфон, который продолжение моей руки и меня, был выхвачен на улице байкером. Осознание: мои файлы, память, цифровая Вселенная могут быть утрачены в любой момент.
Покупая красную тумбочку или оранжевый телефон я обретала мнимое ощущение опоры и безопасности. Мне даже нравилось покупать с избытком или впрок — ведь так приятно жить в изобилии.
И в любой, даже самой поганой ситуации, я опиралась на вещи или покупки, потому что это самый доступный костыль.
Операции и ограбление помогли мне примерить на себя идею, что все физическое не особо-то принадлежит мне. Включая тело, не говоря уже и вещах.
И в конечном итоге значение имеет только то, что внутри нас. Остальное, по большому счету, не существует.
Такие мысли. Уже принятые и прожитые. Аж выпить захотелось.
Если вам полюбился Pluribus, очень советую «Кукушек Мидвича» — тоже про коллективный разум и технократию систем. При моем неумолимом стремлении к автономии такие сериалы — лучший контейнер для тревоги.
В «Кукушках Мидвича» все жители маленького города на ночь теряют сознание. Утром выясняется, что женщины детородного возраста, попавшие в зону поражения, беременны. Рождаются здоровые младенцы, но довольно быстро становится ясно: они аномальны настолько же, насколько их появление на свет.
Антагонистами здесь выступают дети, наделенные коллективным разумом, и их родители — отдельные личности. Первые лишены зависти, не конфликтуют, не соперничают и действуют из принципов выживания и эффективности: почти идеальный вид с точки зрения эволюции, хорошая иллюстрация к идеям Дюркгейма. Родители же подвержены множеству пороков — они сложные, противоречивые, путаются сами в себе и в итоге представляют опасность: друг для друга и для более совершенных существ.
В сезоне семь серий по 40–50 минут. Сериал неспешный, но лица и эмоции — особенно детские — сняты абсолютно магнетично.
И да, «Кукушки» не только про беспомощность гуманизма. Там есть и темы насильственного материнства, и трещины в идее «безусловной» родительской любви, и тревога взрослых перед детьми как будущим.
Моя паничка насчет больницы была оправданной на 100%
Уже зная о плановой операции, я начала просыпаться от кошмаров и ловить панички в течение дня. Для меня это вообще не характерно. Мои реакции импульсивны и реактивны, но всегда ограничены во времени.
Атаки перед госпитализацией были маслом, которое размазывали по телу все 2 недели до операции.
Я не боюсь боли – умею интегрировать ее как опыт. Меня не пугает операция – она слишком лайтовая, всего 3 прокола.
Я до усрачки – до потери сознания – боюсь потери автономии.
У меня нулевая толерантность к внешнему контролю с детства. Я искренне не могла и не смогла принять ассиметрию в коммуникации.
Я сама решаю, во сколько проснуться, где быть и ответить ли на звонок. Либо я вступаю в сделку с клиентами, с которыми есть социальный контракт, одобренный обеими сторонами.
В этой конфигурации нет и быть не может кого-то типа начальника или внешнего контролера. Только симметрия и равенство.
На 4 дня я была вынуждена передать контроль системе, которую не понимаю. И я до сих пор испытываю от этого парализующий ужас.
Я выдержала пытку лежачим режимом. Операцию сделали.
В реанимации у меня включилась непроизвольная сигнализация на заточение, и я попросила меня отключить. Примерно, как в БДСМ-практиках: я говорю стоп-слово «паничка», и меня вырубают🤣
Проснулась в палате и начала нахаживать круги по коридорам. Больше всего на свете хочу выбраться из больницы.
Есть еще несколько уебищных вещей, которые меня подталкивают к забору ежечасно.
Завтра еще до операции мне нужно надеть компрессионные чулки, предотвращающие тромбоз, и лежать кабачком, ожидая очередь в операционную.
Чулки нельзя снимать все время пребывания в стационаре. Это значит, что мыть волосы я буду как-то скрючившись. А крючиться после лапароскопияи, мягко говоря, не очень получается. Но боль я пережить могу. А мочалку на голове — нет.
Врач говорит, что после операции нужно пробыть еще все выходные в больнице, чего я делать, естественно, не хочу.
Говорит, если уйти, может начаться кровотечение, а рядом не будет врачей.
Остается вопрос, смертельно ли это. Мне почему-то не ответили.
Всю последнюю неделю я с криком просыпалась ночью и ловила панички в течение дня. Мне глубоко по херу на операцию.
Настоящий ужас — пронизывающий кошмар — я испытываю от необходимости находиться в больнице.
Я, кстати, здесь. И у меня непрерывная истерика. Она тихая, спокойная и доводящая до ручки.
Персонал очарователен. Очень молодые, дружелюбные и обстоятельные парни и девушки — ровесники.
Больница чистая, аккуратная, просторная. И КОРМЯТ ПРЯМ НЕПЛОХО. Честно!
Короче, никаких объективных причин психовать нет вообще.
Панику у меня вызывают адская духота и невозможность уйти. Сегодня натурально минут 30 ходила вдоль забора и понимала, как тупо будет его перелезть. Скорее всего, заметят. А значит нужно будет заново повторять эту беспрецедентно бесячую процедуру госпитализации. Если кто-то согласится по новой принять пациентку, у которой случается припадок от потери автономии.
Если бы можно было просто ЗАЙТИ И СДЕЛАТЬ ОПЕРАЦИЮ — было бы идеально.
Настоящая пытка — это заключение в этих бледно-салатовых стенах, в жуткой духоте.
