И вот, спустя пару дней унылой возни с документами она наконец получила первое задание! Оно лежало на столе у Скитер, как приглашение на свадьбу, но ровно до тех пор, пока Спиннет не начала его читать: взять интервью у Дафны Гринграсс.
Дафны — её бывшей однокурсницы, той самой, что сидела на два ряда левее на занятиях по зельям, всегда идеально причесанная, всегда гордая, пример для подражания.
Отец Дафны, старый аристократ из рода Гринграсс, оказался пожирателем смерти.
Его посадили в Азкабан, как и всех оставшихся в живых пожирателей. Он был отловлен и принудительно доставлен в Азкабан, а после отправлен на Поцелуй Дементора. В мире магии это значило смерть. Нет, хуже. Высасывание души. Смерть — это милосердный покой, а после поцелуя дементора ждёт одна лишь пустота. Не будет больше радости, слез, надежд и даже злости быть не может. Оболочка, бездушная пустышка. И теперь Дафна осталась одна — с разбитой фамильной гордостью, с пустым сейфом, абсолютной сиротой, на хрупкие плечи которой теперь взвалена младшая сестра Астория, которой ещё учиться в Хогвартсе и терпеть всеобщую ненависть после статьи Алисии, она сама и тяжелый груз осуждения. Алисия знала это. Она знала, что Дафна едва держится, что она спит по четыре часа, что каждое утро ей приходится вытаскивать себя из постели с мыслью «я жива» и тут же нырять в мысль «но зачем».
Она знала это, но не отказалась.
Алисия пришла на интервью с невозмутимым видом. Она села напротив Дафны в маленьком кафе, где пахло черным кофе и отчаянием, и волшебное перо фламинго, парящее в воздухе неподалеку, ожидающе навострилось и застыло над блокнотом.
Она не смогла не спросить «как ты?». Этот вопрос был задан полушёпотом, но перо всё записало, вернув Алисию к делу. Она начала интервью.
— Дафна, когда ты в последний раз видела отца на свободе? Как проходило его задержание? Он, по полученной мной информации, пытался сбежать из страны? — Дафна нехотя, но ответила. Ответ Алисии не понравился. И пользуясь правилом трёх, она спросила второй раз: запутанно, обтекаемо, словно рисовала круги на воде. — Расскажи мне о том дне, когда ты поняла, что всё, чему учили, перестало быть правдой. О дне, когда ты впервые усомнилась в том, что семья — это крепость, а не ловушка.
И Дафна сломалась. Она заговорила о детстве, о высоких сводах поместья, о серебряных сервизах и о том, как отец шептал ей на ухо сказки о чистоте крови, пока она засыпала. Она говорила, запинаясь, плача, дрожа, но Алисия не моргнула. Не позволила. Она задала один и тот же вопрос трижды.
— Ты знала, или возможно догадывалась о том, чем он занимался? — разными словами, в разном порядке, и на третий раз Дафна выдала правду, которую не хотела выдавать даже самой себе. — Да, я догадывалась. Но я не хотела знать, потому что он был моим папой.
Интервью получилось жестоким. Алисия выжала из Дафны все подробности: унижения, которые терпела семья, звонки в Министерство, угрозы, потеря состояния, отказ родственников от них, бессонные ночи, когда Дафна пересчитывала свои будущие дни, как редкие монеты, смерть мамы и высосанная душа отца, воспоминания о том как он забирал её маленькую с качелей и хранил все их с Асторией письма и открытки.
Она спросила о самом больном — о том, жалеет ли Дафна о том, что её отец в Азкабане или хотела бы, чтобы его освободили, и Дафна заплакала, а потом упала в молчание, глядя в пустоту. Алисия не убрала перо. Она слушала тишину.
Когда интервью закончилось, она поднялась, оставила на столе несколько галлеонов за кофе, который никто не пил, и ушла, не обернувшись, пусть и оставила лишние галлеоны. Видимо не понимая или не желая понимать, что этим унизила Дафну сильнее, чем всем интервью. Ей хотелось упасть на колени рядом, обнять её, сказать, что всё наладится, что мир не рухнул, что есть завтра, есть надежда, есть свет. Но она сжала челюсти до скрежета и вышла на улицу, где её встретил холодный ветер. Он пробирал кости, забираясь под кожу глубже обычного.
Post #55
94