sic!

ну спустя полгода наверное и можно выложить, что я там наделала

а небо сегодня такого цвета, что сейчас бы по невозвратному,
в семикратные даты
падать в канаты и бары переплетенных синей и красной,
нашептывать дроби гласной и по слову невняному
в теплые грани кожи, где чуть громче слышны удары.

в футляры
не складывать на струнах мертвое первое “вот моя и́скра”,
в точке скитания не переклеивать звездочку на корпус новой кофемашины.
вполовину остывший чай, вполовину допитую канистру бензина
заменять на прижатые плечи и тосканские алые вина.

в паутинах временных местожительств
не терять касанья и запахи,
рисовать мосты пальцами, осторожно хранить под стеклом,
как в начале тайком
прятать пожары где-то за пазухой,
места встреч расчерчивать долгим немым кольцом.

находить шерсть на кухонных плитах и европейские мятые чеки,
на тяжелые веки
не ронять дрожь ресниц и повседневную грубую копоть,
под бит радио-треска добавлять смазанных лиц фототеке,
прятать подальше надоевшие вольность и колкость.

а потом просыпаться на утро, осознавая страшную тайну:
если предложат когда-нибудь вскользь
поменяться местами —
я,
быть может, совершенно глупа,
но откажусь и не стану,
получивши тебя, человеком с чужими мечтами.

короткий на слово день прерван.

искаженное ветвление нервов,
оскомина повторений

и больше нет предложений —
лишь неизбежная немота ртов.

моя хрупкость режется о скрежет сжатых зубов.

слышно как кровь струиться по уху и пачкает простынь,
а наш потолок беззвезден

от твоих бесшумных слогов.

без малейшего шума в знаке,
без немоты языка в строке,
мне было нужно подумать на бумаге
о твоей руке.

ни конца ни начала у полосы разрозненной речи,
твои плечи
обнимает выходящий скуляще из глотки звук.

неотделимая дрожь от изгибов рук
в артикуляции имени ловит
инверсию букв.

мыслью пропитанных губ
по ту сторону шума касается мертвое скерцо

машинерия в основании сердца

до последнего герца
колеблется переживший крах взгляд.

а я был бы рад
освободить твое имя из рта

краснота
гласных с обрубленного языка.

в орбитах зрачка
заполняю нас междометием,

ты принимаешь мое дыхание
к сведению

и без лишних протестов
ставишь точку в моей тошноте.

мой алфавит в беде.

словами избитыми шепотом в шею
именую тебя солнцем,
жаром лучей обернувшим ошейник,
мою жажду свободы сжегшим.

скулит, окрестив неволю спасением,
на поводке твоих рук душа - по-прежнему,
я в твой взгляд обречен падением;
но почему ты со мной такая нежная?

беги же скорей на перекресток
моих неуклюжих пальцев,
поцелуем окрась в кровавый оттенок
искусанные губы-скитальцы.

прикоснись к моим синим венам,
меряя пульс отметкой зубов,
что бьётся робким оленем
в узком лассо зрачков.

лезвием взгляда стекай
по бледной коже запястья,
туши сигарету о потерянный рай,
разбивая меня на части.

от первого вздоха до последнего выдоха
раздет пред тобою сердцем и плотью;
спрячь же мое одиночество,
к сердцу прижавшись ладонью.

когда мой взгляд вдруг цепляется за отражение, столь безжалостно четкое и резкое в глубине зеркал, страх накрывает меня волной, и мои мысли взметаются вверх, как встревоженная детской забавой или взмахом крыла голубиной стаи листва, в попытке поверить, прикоснуться к осознанию того, что у меня, рассеянной в безбрежности сознания, есть пределы, что разум мой очерчен и определен контурами тела, столь привязанного к земле. когда глаза в пересечении падающих лучей сталкиваются с моими, я обнаруживаю, что вовсе не живу внутри вещей за пределами себя, не мыслю внутри других существ, а обретаю форму, сковывающую все то, что так бурлит и мечется, словно бездонное и бескрайнее штормовое небо, в каждой клеточке души, сердца, мозга. тонкий слой серебра, являющий мою суть, вовсе не заставляет меня вздрагивать от уродства или красоты, оно наделяет меня новым качеством, титулом -- заложник плоти. и стоит лишь некоторое время не напоминать себе об этом, как я забываю, что я человек, что я жива, как склонна забывать настоящее, происходящее в моменте, обитая в иллюзорности прошлого, что пылью светлой тоски покрывает чистоту и наивность мысли. и осознание того, как многое скрыто в этом распахнутом в удивлении взгляде напротив, как многое останется навеки безмолвным и неизведанным, запертым в пределах того, что позволяет мне существовать, наполняет меня ужасом и трепетом, будто я нахожусь на страже некого артефакта, давно потерянного и забытого, но столь важного для самого хранителя, и, быть может, на ладонях протянутого тем, кто готов раскрыть тайны своих сокровищниц, несмотря на муки сомнений и боли.

я редко вижу сны и не могу вспомнить, что снилось мне прошлой ночью. но я проснулась с трепетным ощущением того, что была рядом с тобой, и касание ладоний, смыкавшихся на границе реальности и иллюзии, преломление взглядов, полных невыраженных чувств и дотлевающих на кончике языка слов, и путешествия ладоней по шелку светлых волос в плавающей дымке мест, что когда-то я полюбила, наполнили меня хрупким счастьем, которое можно почувствовать лишь на подушечках пальцев, когда сквозь тысячи снов, в метафизических странствиях касаешься света неуловимой мечты.
и в это утро я не прячу губы за сигаретным дымом, витиеваты и лёгким, играющим в солнечных лучах, как на арфе, чтобы не потерять в никотиновом привкусе родной запах, навеянный ночной иллюзией и пьянящий, как игристый периньон, что вот-вот исчезнет в утренней дымке.
вчера я почти погибала, возможно, буду мёртва завтра, но жива, невообразимо жива сейчас, пока этот сон, что стекает с моих ресниц последней памятью о миражах, спасает мое сердце от одиночества и бесконечной тоски.

свою ленивую тоску,
что лезвие грозит поднять над белизной запястья,
в клочках бумаги трепетно взращу,
черновиком оставив блики счастья.

я исключаю что-то дорогое,
что тает от нажатия на лист,
и одиночество, больное и глухое
к моим мольбам, хватается за хлыст.

за тленьем дня смиренно наблюдая,
в плену шуршанья мыслей-крыс,
я восклицаю: кто я кто я кто я
и опускаюсь дальше вниз.

ныряю, захлебнувшись, глубоко
в надежде не увидеть новое мгновенье
распахнутым в отчаянии глазом широко,
где слиты вместе отчаянье с терпеньем.

и в тщетной жажде столь далекого тепла
не в силах выносить тяжелую вину,
покончу с бегом, жалобно скуля,
ответом на молитвы слыша тишину.

я смотрю: оскал превращается
в слякоть.
чувствую зябкость
в руках,
на глазах тонкую
полосу звонкую
безразличием чертит нож;
я не был хорош
в терпении --
мои швы растерзаны трением
сердца об язык чувств.
я смотрю: курящий демон
избитая схема,
не достигнув эдема,
топит в спиртном тоску.
пистолетом к виску
взгляд приставляю --
смотрю: весна принесла чудовищную
на минах касаний,
из отрицаний, восстаний
созданную
музу одному дураку.
я смотрю: сжимаются легкие
в дыме, сплюнутом городом.
прокуренным органом,
пропущенным поездом
выжидаю, когда коснусь,
дотянусь,
опять ошибусь.
ворох безумств
перепутав с шуткой,
я смотрю: потеря рассудка --
за гроши отдам сутки,
когда не ходят маршрутки
до моего личного дна.
я смотрю: молчанья периоды
задушили меня
для меня.
возненавидев ежиножды,
принять и прижать ладони
к затихшему сердцу.
кровь розы на мятом бутоне,
хриплое скерцо:
"твоя гниль заслужила корону" --
кареглазый демон смеется.
мальвы на голову.
мои мысли -- чья собственность?
я смотрю: смех надкушенный,
горечь вошла в дом языка,
я смотрю
я смотрю
я смотрю на тебя.

этажей двадцать под твоими ступнями,
над тобой -- бог,
если он есть,
смотрит,
как играя огнями, тенями,
подчиняешь себе саму смерть.
ничего понимать про тебя не хочется,
объяснять не надо --
закрою уши;
просто танцуй,
пока силуэт твой не сточится
о грани закатного солнца.
оружье
твоей наготы,
иссеченной лучами голодно,
мои кости оденет во влюбленное,
новое тело;
пред тобой на колени --
искренне добровольно,
кроме жажды касаний не ища больше повода.
потеряв все свои ориентиры,
я оставил любовь задыхаться
под козырьком той квартиры,
где заключал
твою душу
в объятия.
она там блюет от боли,
скулит избитым бездомным псом,
до последней капли невинной крови
именует тебя божеством.
так танцуй же --
не дай мне струсить
и вернуться ее подобрать;
убеди же, что в нашем союзе
только тела мне стоит желать.

у виска стынет время, принимая форму тысячи оружий. успеваю прикрыть ладонями голову и думаю, как его убить, пересекаясь взглядом с отражением. вглядываться в знакомые его черты — значит, смотреть? как ты думаешь. его губы искажаются, преломляются на пересечении зеркальных сколов — уязвимая хрупкость пространства, его изнанка, — бледно-ало плывут вниз по трещинам, к шее, ключицам, вздымающейся иллюзорно на дне стекла диафрагме, к ладоням, что смыкаются на границе реальности с имитацией. его губы говорят натянутой струной, что обжигает пальцы ранением, стоит лишь пустить их в бег по гладкому полу-прозрачному нейлону. его губы говорят: «я хотела бы внезапно умереть. я хотела бы умереть. а после — жить вечно».

киваю синхронно молчаливому его согласию, но подмечаю сомнение в мимолетном движении его взгляда — «жить вечно»? и что же будет?

отражение смотрит на мою грудь, в лассо зрачка ловлю его насмешливый взгляд. вижу: на аорты разорванный орган, что доживает свое бессмертное проклятие. привычное течение мира и есть река стикс, — неизбежно тянет к берегам, с которых уже не сойти. хватаясь зубастой пастью за исхоженные голыми ступнями края, за счастье, за вселенскую ширь, но не чувствую на языке горечи смысла и толка, и сколько ни сиди перед зеркалом, сколько ни пытайся отыскать — вместо вкуса их — простое подражание и тоска.
тоска по закипающей во мне волне, что в сердце взращивает амбиции, что порождает цель и поднимает руки, передвигает ноги, склоняет голову над всем бытовым и суетным, столь незначительным, но значимым для большинства, над тем, что совершают, подобно шестеренкам все, не задавая вопросов для чего и почему. дышу, но на вздохе не глотаю жизнь и не отдаю ее на выдохе. ржавое колесо, сломанный механизм. стагнация.

пусть будет так.

рассекаю лицо в улыбке, и отражение — марионетка моих движений — звучит в своей радости естественнее меня самой, — в ней не видно фальши. пусть заменит оно меня, в хаосе тумана дней. пусть играет в кукольный театр, не стараясь из черепа выдавить мысли. пусть смеется без грима в болтовне среди крови, огня, драгоценных камней и цветов.

пусть будет так.

и когда заметут рукописные бумаги уходящие года-всадники листопадами, вьюгами, ливнями из кислотных дождей и палящих лучей, в иглах хвои, что станут последним пристанищем, я поменяюсь с ним местами вновь, и закроют мои веки те, кто мне дорог.

похоронивши в соженных рукописях
все, что дорого и рассыпанно в прах,
опускаю ладони на памяти шею испуганно
и слежу за бессмертной иллюзией в пыльных углах.

вновь не справляюсь. запах в комнате твоего тела
напомнит, как было, выстрелом в голову,
обрисует насмешливо мои старания мелом,
в мыслях выследит образов крошево,

где курили и пили молодость
до остатка чрез сито просеянных чувств,
где сжигали касаньями скованность,
не собрав все то нужное из скомканных букв.

где стекали с бутылки на кеды
взгляды, периферийно в лоссо обнимая глаза,
где в стакане дотлевшие сигареты
в фильтр впитали не сорвавшиеся слова.

где размазан по стенке зенитом
образ вечера сошедших с орбит планет:
твоих и моих; под окровавленным небом
переплетением пальцев оставивших след

горящий на коже и спустя сотни рассыпанных дней
в погоне луны за ускользающим солнцем,
где мы совершали ошибку -- орфей,
поддавшийся сомненью, воле эмоции.

где прячется то, что спасти так хотелось,
где задыхается то, до чего все мосты сожжены,
где хранится любовь; и, прицелясь,
я когда-нибудь выстрелю за то, что не были честны.

а мне нравится пальцами быть на твоих волосах,
в научивших снова скучать улочках города,
без какого-то важного повода
остывать своими руками
сургучом на твоих плечах.

срывать с губ, хранящих твой голос и речь, — ti amo,
пока падает солнце в горизонта тосканскую тень,
засыпать в сиэлуэтах тоски бордовой гаммы
средь поблекло-зелёных обшарпанных лёгких стен.

хрупкой ветвью мерло́ прижиматься к тебе осторожно,
и ловить немножечко солнца
в твой замыленный объектив,
ждать, когда все звёзды осыпятся с крыш, и тревожно
наша вьюга сменится маем, отыграв последний мотив.

хоть это все уже сказано было
в совершенно другом кино,
и в конце строчки мы точка,
совсем позабытая автором, --
не перестану о том, как поцелую подходит вино
и память о грусти, когда-то ушедшая с августом.

осколочный утренний свет озарит и рассеет всё,
от оконных глазниц и до маленьких трещин на коже,
до холодного вдоха апреля, где я и ты голые, всё же,
как не смотри,
я ведь знаю,
что мы с этим городом чем-то похожи.


— florence, centro storico, 19.04.24

что-то из старого мая

я бы писала о вас стихи, как их писал есенин,
но к сожалению как есенин я могу только пить
я бы хватала вам с неба звезды, пока не стало слишком поздно,
но к сожалению я не могу даже бросить курить

я бы носила кольцо с вашим именем, как носил маяковский,
но, к сожалению, как маяковский я могу только терпеть,
я бы гладила ваши руки, не вынося долгой разлуки,
но, к сожалению, перед вами мне лишь немотою болеть

я бы часами рисовала ваш облик, как лилии клод моне
но, к сожалению, как моне мне лишь в потолок смотреть,
я б целовала вас часами в закатном солнце над этажами,
но, к сожалению, на это смелости не хватит даже на треть

я посвещала бы вам романы, как посвещал булкагов
но, к сожалению, от него у меня лишь один фатализм
я бы падала вам в объятия каждый раз, когда ломает апатия,
но, к сожалению, меня ожидает лишь мой родной эскапизм

знаете, как вы прекрасны, когда вас целует солнце?
как бесконечно дороги каждой моей строке
как вы мечтаете, плачете, дышите ни от кого никогда не услышите,
но, к сожалению, все это останется лишь на моем листке

люби меня, пока я молод,
люби меня, пока я глуп.
ведь вырасту и стану скуп,
задумчив, осторожен, колок.

люби, пока рифмую слог
по пылкости своих суждений.
умрет поэт - заплачет сноб,
поняв, что бездыханный - гений.

в глазах моих рассветы тонут,
я видел сотни звезд и лун.
люби меня, пока есть повод -
люби меня, пока я юн.