На белом блюдце зимы

Не знаю как начать этот текст, но он про случайно подброшенный мне FD FD ака Феликсом Дщердинским в лс ипи «Возле старого моста» исполнителя Усируся.

(где-то обязательно должен быть кусок про ассоциации с группой Тальник — со всеми «да» и «но» — пусть будет здесь, сразу, как маршрутизатор)

Бывает такая музыка — ее включаешь и сразу понимаешь: что-то с тобой происходит. Наверное, важна синхронизация: время-место-состояние, и вот я, сидя в неудобном автобусе до Москвы, включаю песню «Возле старого моста» абсолютно ничего не ожидая, — и заглядываю в свое состояние, отражаясь в этой музыке полностью.

Последние пару месяцев я жил в таком прекрасном месте, где еще можно смотреть вперед не упираясь взглядом в бетонный объект, который влияет на восприятие столь сильно, что становится субъектом. Проезжая, — под трек «Янтарь», который звучит как «Медуза» Матранга под талой водой, — буколический пейзаж поселка Царево, отыскиваю ушами место, где в зазор между остановкой и какой-то странной будкой у дороги (сколько лет ее проезжаю — так и не понял, что это) можно увидеть простирающуюся во все стороны света мерцающую даль пустотного горизонта: диффузию сияющего снега и грязно-металлического неба.

Усируся как будто и пишет песни с таким вот го-ри-зо-нтальным размахом, в его музыке и почерке есть место продолговатому взгляду, задумчивому устремлению вдаль: не-городскому и пустотному. И зимнему, абсолютно зимнему.

Может, и не зимнему совсем, но сейчас по-настоящему впечатляющая меня пре-зимнияя пора; и послушал «Возле старого моста» я именно сейчас, глядя на все эти застывшие белесые деревья, грязные дороги и низкое густотуманное небо (за ним точно что-то есть, но не разглядеть).

Чувство, будто я герой фильма «Упражнения в прекрасном», который едет на гоголевском автобусе-тройке играть спектакли по необъятным захолустьям, перемещаясь на ощупь между городами с дичайщего похмелья. Автобус может сломаться в любой момент, — и тогда я встану на холодной безымянной трассе в пустоте (а может, «возле старого моста»?), природа вокруг замолчит (или станет тихонько посмеиваться), и вообще неясно, что делать на этом дубаке, кроме как думать о Пушкине и мерзнуть. Но мне есть что поделать, ведь

мой «автобус» тоже сломан. Я впервые случайно забарахлил посреди ничего и взглянул на зиму иначе. Принимая оную на свой счет, видя ее «только телесными очами», я даже и подумать не мог о том, что зимняя дорога или «темно-синяя река», которая «потекла в новые далекие края», может быть мифологемой, устойчивой и завораживающей настолько, что готов забыть про все удобства и приятности теплых дней, смириться с холодом и наслаждаться этими внешне-внутренними видами: глубинами, далями.

Теперь — смотрю как бы извне: выйдя из автобуса и закурив сигарету, не думая о том, что зима только лишь серая и холодная, неудобная, гнетущая. Мне все еще физически холодно, но больше я не обижаюсь на зиму за это, не ненавижу, а просто принимаю как одно из требований к воплощению ее молчаливой красоты; за моим внутренним окошком «месяц май», — та прекрасная пора жизни, когда «твои карие глаза и зеленые леса, все останется с тобою, отпечатается в нас», — я совсем в другом температурном режиме, и гляжу на декорации осевшего ноября как на сеттинг, на художественный прием, как на визуальзер к музыке Усируси.

Прошло 7 дней с момента, как я написал этот текст, сидя в неудобном автобусе до Москвы. Бог успел создать очередную землю, я успел отработать три смены, другая музыка меня мало интересует, а зиму полюбил еще больше, — уже московскую, совсем иную, где никаких диффузий и горизонтов, но столько томлений предрассветной любви, наивности, мечтательности, что и в музыке Усируси. Он первый, кто подарил мне зиму. Спасибо.