Я сделана из огня

Я наш дом люблю осенью и зимой. Лето навсегда принадлежит Средиземноморью.

Как дождаться выходных?

Последнее. Теперь про среду. Потому что все, что я писала про гибкие границы, звучит красиво, пока вы не оказались в компании, где выдерживать приходится очень много.

Я имею в виду вполне конкретные вещи. Обратная связь только корректирующая: что не так, что переделать, где ошиблись и ни разу за год «это было хорошо». Вас ничему не учат, но постоянно говорят, что надо делать и что вы делаете неправильно. В вас не готовы вкладываться, но ожидают результата. Антикризисный менеджмент, где вокруг выгоревшие люди, оптимизма нет ни у кого, а задачи прилетают быстрее, чем закрываются. Руководитель, который меняет решение по три раза в неделю. Культура, где нельзя сказать «не знаю». Постоянная реорганизация, при которой вы никогда не понимаете, кому подчиняетесь. Компания, которая по своей природе стремится забрать ваш ресурс целиком — не со зла, просто она так устроена.

И вот в такой среде вопрос про цель — уже не философия. Это то единственное, что должно стоять на первом месте.
Потому что выдерживать ради того, чтобы выдержать, — бессмысленно. Психика это знает, даже если вы себе этого не говорите. Она начинает тратить ресурс на удержание: не упасть, не сорваться, не показать, не дать себя сломать. И вот здесь происходит та самая вещь, о которой я писала в первом посте, только теперь понятно, откуда она берется. Человек, который не понимает, зачем он в этой среде, становится ригидным. Потому, что ему приходится все время выдерживать границы. Ригидность в этом случае — не дефект. Это форма защиты, которая честно работала на выживание в среде. Она возникает сама, как мозоль. Проблема только в том, что мозоль остается и потом, когда вы уже вышли из этой среды, — и с ней вы приходите в следующую компанию, в следующие отношения, к следующим людям.

Поэтому правило простое. Как только вы приходите в сложную среду — или вдруг понимаете, что среда, в которой вы уже давно, сложная, — задайте себе вопрос: какие у меня здесь цели и задачи? Не у компании. У меня. Что я здесь получаю — опыт, имя, деньги, доступ к людям, навык, которого больше нигде не взять? Сколько мне этого нужно и на какой срок?

А дальше — вторая часть. Посмотрите, какие цели у системы. Не у HR-презентации, а у реальной системы: что она на самом деле делает, куда идет, что ей от вас нужно. И найдите, где вы сходитесь. В чем именно. Может оказаться, что вы сходитесь в одном-единственном пункте — и этого достаточно, если он ваш. А может оказаться, что не сходитесь нигде, и тогда все выдерживание — это просто отдача ресурса в никуда.

Когда точка схождения найдена, двигаться становится гораздо проще. Среда мягче не станет. Но вы перестанете держать оборону по всему периметру и начинаете держать только то, что важно. Корректирующая обратная связь перестает быть нападением и становится информацией — часть берете, часть пропускаете, потому что знаете, зачем вы здесь.

Отсутствие похвалы перестает быть катастрофой, потому что вы понимаете, что признания в этой системе не будет, и берете его в другом месте. Вы не растворяетесь в корпорации, потому что у вас есть свой вопрос: а мне это зачем?
Суть не в том, чтобы выдержать. Суть в том, чтобы двигаться к своему — и понимать, что именно эта среда, при всей её тяжести, способна вас туда довести. Тогда выдерживание становится ценой, которую вы платите осознанно. А не судьбой.

Граница — инструмент, а не задача. Логичный вопрос: а как тогда с ней обращаться? Что делает с границами человек, у которого есть цель?

Первое, что происходит, — вопрос меняется. Человек без цели спрашивает: «где моя граница и как ее защитить?». Человек с целью спрашивает: «что мне нужно, чтобы туда дойти, и чем я готова за это заплатить?». В первом случае граница — это объект, который надо охранять (соответственно, тратить ресурс на самосохранение, а не на движение). Во втором — переменная, которую можно и нужно двигать как у себя, так и у других.

Смотрите, как это выглядит в реальности. Приходит руководитель и говорит: у меня цель — вывести команду на новый уровень за год. И дальше, если он не ригидный, он начинает делать вещи, которые со стороны выглядят как нарушение всех границ, о которых пишут в соцсетях. Пускает в свою зону ответственности людей, которым раньше не доверял. Берет на себя чужую задачу, потому что сейчас так быстрее. Отдает свою — хотя это «его». Идет на разговор, от которого раньше отгораживался, потому что без него цель не сложится. Соглашается на критику, на которую год назад ответил бы закрытой дверью. Это не человек без границ. Это человек, у которого границы работают на цель, а не на принцип.

И при этом он же говорит «нет». Только «нет» у него другое. Не «сюда нельзя, потому что это моя территория», а «на это я не трачу ресурс, потому что это не ведет туда, куда мне надо». Цель сама дает ему варианты для отказа, и не требуется никакого цербера. Отказ становится следствием, а не позой.

Второе — человек с целью различает, что он охраняет, а что открывает. Охраняет он, как правило, состояние: сон, время на восстановление, тех нескольких людей, рядом с которыми можно выдохнуть и ускориться, с кем по пути. А открывает — убеждения, новые способы действия, картину про себя. Потому что цель, если она настоящая, всегда чуть больше, чем ты сейчас. И чтобы до нее дойти, придется стать другой, а значит — добровольно сдать часть того, что сегодня считаешь собой. Человек с целью это понимает и не паникует, когда его убеждение трещит. Он ему, честно говоря, даже рад.

Здесь важная оговорка. Гибкость с границами — не значит «делаю что угодно ради результата». Это значит, что каждое движение границы я проверяю через цель и через себя: что я получаю, что теряю, могу ли я это сейчас выдержать. Иногда ответ — нет, сейчас не могу, сначала надо собраться. И это тоже честно. Разница с ригидностью в том, что «не могу сейчас» и «не буду никогда» — разные вещи, и человек с целью их не путает.

Если, двигая границы, вы чувствуете только истощение и ни капли интереса, то, возможно, цель не ваша, а чья-то еще, и вы охраняете чужое. Тогда вопрос не к границам, а к цели. Но об этом уже отдельный разговор.
Так что границы у человека с целью не стоят и не рушатся. Они как бы дышат. Сужаются, когда нужно собраться, раскрываются, когда нужно учиться и взаимодействовать. И это не слабость и не отсутствие принципов, а признак живой психики, которая знает, куда идет.

Человек, который хочет себе жесткие границы, — это, скорее всего, человек, которому сейчас очень больно. Об этом почти не говорят, а зря. Границы, границы, границы — это сейчас звучит из каждого психологического аккаунта: главное — выстроить границы, и будет вам счастье. И каждый раз, когда я это слышу, у меня один вопрос: зачем? Какую задачу мы решаем? Что нам от этих границ нужно — для чего они?

В прошлом посте я писала про злость, и границы — прямое продолжение темы. Потому что граница сама по себе — конструкция, которая работает совсем не так, как ее обычно представляют.

Открою секрет человека, который работает и с руководителями, и с топ-менеджерами. У людей границы двигаются. И двигает их сам человек, когда ему это надо. Если у человека есть цель, поверьте, он будет двигать свои границы, чужие, договариваться об их изменении, менять их еще и еще. Ни у кого нет жестких принципиальных границ, если психика не ригидна. Человек принимает решение как уравнение с большим количеством неизвестных: цель, состояние, отношения, образ себя, контекст, что было вчера. Столько всего входит, что сказать «вот мои границы, я расставлю их как собачек-церберов, и они принесут мне добро» — нет, так не работает.

Что на самом деле происходит, когда человек требует себе жестких границ? Ему в моменте настолько тяжело, что кажется: поставлю стены и перестанет болеть. И правда, на какое-то время перестает. Граница выполняет честную функцию: «не подходите ко мне, я выдыхаю после вашего нападения». Это возможность сконтейнироваться, собрать себя, получить свободное пространство. Это нужно. Но состояние «мне больно» — временное.

А дальше становится, как бы это сказать, скучно. Ну вот, построила я границы, никто ко мне теперь не заходит, я такая принципиальная. А счастья-то нет. И появляется логичный вопрос: а зачем я себе их оформила? Может, где-то тут надо двигануть?

Если же парадигма жесткая — ни сантиметра влево, ни вправо, — человек постепенно наращивает ригидность, а не те гибкие стратегии, которыми пользуется живая психика. Например, обучение — любое, настоящее — требует добровольной сдачи собственных границ. Своих же убеждений. Нельзя научиться новому, оставаясь при своем. И вот человек, который «останется при этом», не хочет сдавать ни одной позиции и не учится. (Про то, как из-за этого все неправильно поняли lifelong learning и почему от него все так устали, напишу отдельно в основном канале.)

Когда думаете о границах, спросите себя: я сейчас защищаюсь от боли и хочу временно спрятаться от интервенций или я хочу двигаться к цели, которая сама по себе подразумевает гибкое обращение с границами? Оба ответа нормальные. Но это разные задачи.

Не гонитесь за границами. Гонитесь за тем, что для вас действительно важно. Граница — просто один из условных концептов, которым мы пользуемся. Задача человека — и уж точно задача терапии — не в ней.

Как начать встречаться со своей злостью: пять практик

Понять про злость головой — полдела. Со злостью, которая годами была под запретом, нельзя договориться только с помощью логики, ее нужно сначала почувствовать. Они не требуют терапевта и не требуют ни с кем ссориться.

1. Через тело. Проще всего начинать работать со злостью через физику. Останьтесь наедине с собой в квартире и побейте подушку. Сходите на бокс или в любой спорт, где нужна победа. Я уже писала про бадминтон. Когда ты играешь против соперника, очень быстро становится видно, можешь ли ты атаковать и можешь ли ответить на атаку. Любая победная стратегия в режиме «здесь и сейчас» сильно обостряет ощущения, связанные со злостью. Можно сколько угодно рассуждать о своих границах, а на корте все решается за полсекунды: бьешь ты или отступаешь.

Задача не в том, чтобы «накрутить» себя и выплеснуть побольше. Задача в том, чтобы заметить, как злость ощущается в теле: где напрягается, где появляется жар. Злость, которую узнаешь телом, перестает быть чем-то чужим и страшным.

2. Одно «нет» в день. Вторая практика: говорить «нет». «Нет, мне это не подходит». Один раз в день. Речь не о том, чтобы стать нехочухой и отказывать всем подряд. Нужно сказать «нет» там, где оно действительно ваше, и понаблюдать, что с вами происходит. Как вы переживаете до и после. Какие чувства поднимаются: вина, страх, желание тут же все объяснить и смягчить.

Посмотреть, что мир после этого особо не рушится. Да, человеку напротив это неприятно, и вы наблюдаете его фрустрацию. Поначалу вы будете ее бояться. Но постепенно придет ощущение, что взрослый человек не сахарный и от вашего отказа не рассыплется. Только так, маленькими шагами, и появляется разрешение отказывать.

3. Дневник раздражения. Эта практика менее очевидная, но она дает очень сильный эффект. Вечером, в течение недели, записывайте все, что за день вызвало хотя бы легкое раздражение. Чем мельче, тем лучше. Коллега ответил в чате через три часа. Муж опять оставил чашку на столе. На совещании кто-то договорил вашу мысль за вас. Напротив каждого пункта допишите: «Я разозлилась, потому что хотела...». Хотела, чтобы мне ответили быстро. Хотела, чтобы мое время уважали. Хотела, чтобы мою идею услышали от меня.

Через неделю перед вами окажется не список обид, а карта ваших границ. Злость — это сигнал, что задето что-то важное.

4. Убрать извинения из речи. Откройте последние десять писем или сообщений, которые вы отправили по работе. Посчитайте, сколько там «извините, что беспокою», «если вам несложно», «может быть, стоит рассмотреть», «просто уточню». У многих женщин таких смягчений больше, чем содержания. Например, когда я по каким-то причинам регрессирую, чаще извиняюсь без повода.

Практика такая: неделю пишите без них. Вместо «Извините, если не вовремя, может быть, получится посмотреть документ до пятницы?» — «Посмотрите, пожалуйста, документ до пятницы». Никакой грубости, просто прямая просьба.
Сначала будет неуютно, прямота покажется почти хамством. Вот это ощущение и есть встреча со злостью в самой мягкой ее форме: с правом на свою просьбу без оправданий. А дальше посмотрите, как на такие письма отвечают.

5. Письмо, которое вы не отправите. Выберите человека или ситуацию, где злость копится давно: руководитель, который обесценивает, родственник, бывший партнер, отложенное повышение. Напишите письмо от руки, без всякой цензуры. Можно несправедливо, резко, с преувеличениями. Никто его не прочитает. Потом перечитайте и подчеркните две вещи: чего вы на самом деле требуете и где проходит граница, которую переступили. Потом перечитайте и подчеркните две вещи: чего вы на самом деле требуете и где проходит граница, которую переступили. Когда злость проговорена, из нее можно достать ясное требование, которое уже можно сказать вслух, спокойно и по-взрослому.

У мужчин эта конструкция устроена иначе. Воспитание в нашей стране априори дает им больше разрешения быть завоевателями: атаковать, забирать свое, заявлять права на то, что им, как им кажется, принадлежит. Поэтому и с целями у них в среднем меньше проблем: разрешение хотеть выдано заранее.

Но у этой легкости есть обратная сторона. О многих вещах, над которыми женщина мучительно думает, мужчина даже не задумывается. И в какой-то момент он перестает учиться. Начинает говорить с позиции «я все знаю, мне все доступно». Стратегии, которые работали на прошлом этапе, повторяются снова и снова, даже когда реальность уже требует другого.
Здесь женщина часто и обходит мужчину на повороте. Ее адаптивные стратегии, при всей их цене, приучают ее постоянно учиться, наблюдать, осваивать новое. А мужчина именно в тот момент, когда нужно встать в позицию ученика и освоить альтернативные способы действовать, начинает выглядеть ригидным.

Поэтому для мужчины в карьере ключевой навык — вовремя пойти учиться. Вовремя заметить, что прежних стратегий уже не хватает, и сменить вопрос «я все знаю» на вопрос «чего я еще не знаю и как мне с этим взаимодействовать».

Известно, что депрессия у женщин диагностируется примерно в полтора-два раза чаще, чем у мужчин. Причин тут много, и сводить все к одной было бы упрощением. Но из своей практики я вижу, что заметная часть этого груза связана именно с невозможностью предъявить себя: свои желания, свое несогласие, свои цели. Злость, которой не разрешено быть наружу, разворачивается внутрь. Энергия, которая могла бы двигать к цели, уходит на то, чтобы саму эту цель не замечать.

Самое ценное наблюдение из моей работы: когда мы разбираемся с агрессией, цели появляются сами. Мы выясняем, что такое злость для конкретного человека, откуда взялся запрет на нее и как выглядит ее здоровое проявление в жизни. И после этого цели ставятся легко и непринужденно.

Внезапно становится ясно, чего я хочу и чего не хочу. Для этого не нужны сложные техники и таблицы. Просто человеку наконец разрешено хотеть. Поэтому, если вы годами не можете понять, чего хотите, возможно, дело не в отсутствии желаний. Возможно, стоит спросить себя по-другому: что я делаю со своей злостью?

Злость как ресурс: на чем спотыкается карьера

Ко мне часто приходят с одним и тем же запросом: «Я не знаю, чего хочу», «Не могу поставить цель», «Вроде все есть, а куда двигаться непонятно». Со временем я стала замечать, что за этими словами, особенно у женщин, почти всегда стоит один и тот же вопрос. Дело не в целях, не в тайм-менеджменте и не в нехватке мотивации. Дело в злости: в том, можно ли ее испытывать, как ее проявлять и что она вообще значит в жизни человека.

Слово «агрессия» у нас звучит почти как ругательство. Мы привыкли связывать его с криком, насилием и разрушением. Но в психологии агрессия прежде всего означает энергию движения к цели. Это способность сказать «я хочу», «это мое», «нет, так не будет». Способность занять место, отстоять границу, пойти на конфликт, если без него не обойтись.

Цель — это и есть предъявленная агрессия. Когда я ставлю цель, я заявляю миру: мне нужно вот это, и я готова за это побороться. Если внутри нет разрешения на такую энергию, цель просто не формируется, она, со слов клиентов, как туман, как размытая картинка. Человек честно не понимает, чего хочет, потому что само желание уже ощущается как что-то опасное и неприличное.

У многих женщин, с которыми я работаю, со злостью складываются две стратегии, и обе не во всем помогающие. Первая — адаптация. Подстроиться, угодить, сгладить, не раскачивать лодку, быть удобной. Снаружи это выглядит как зрелость и дипломатичность, а внутри злость никуда не девается. Ее просто держат в клетке.

Вторая — вспышка. Накопленное сдерживание прорывается внезапно и резко, непропорционально поводу. Окружающие тут же вешают ярлык: «истеричка» или «слишком агрессивная». После такой реакции женщина пугается себя еще сильнее и возвращается в первую стратегию, только уже с удвоенным контролем.

Получается такой маятник, где недоступная середина — это спокойное, ясное, соразмерное проявление несогласия и желания с пониманием ответственности за такое поведение (у каждого поведения в рамках взрослой психики есть последствия, идеальных стратегий там нет). «Мне это не подходит». «Я претендую на эту позицию». «Я не согласна с решением и вот почему». Без извинений и без взрыва. Но с пониманием, что кто-то услышит, кто-то нет. Придется постараться, чтобы со мной тут считались.

Жить в таком маятнике очень дорого. Огромное количество энергии уходит на то, чтобы сдерживать то, что внутри. Причем чем больше у женщины амбиций, тем больше этой энергии и тем больше сил тратится на ее подавление. Неудивительно, что к моменту, когда нужно делать карьерный рывок, ресурса уже нет.

Человек, который претендует на большее, будь то более высокая позиция, свой проект или масштаб, по определению несет в себе больше агрессивной составляющей. И вопрос с агрессией будет вставать перед ним на каждом этапе.
С определенного уровня повышение перестает быть наградой за то, что ты всем нравишься. Оно становится результатом того, что ты предъявила свои цели и готова их отстаивать: вступать в переговоры, отказывать, конкурировать, брать ответственность за непопулярные решения. Если злость под запретом, каждый такой шаг дается ценой внутренней войны с собой.

Про «работать только за деньги — тупиковая история». Здесь мне хочется просто спросить: вы что, совсем? Даже если люди в какой-то момент были готовы работать за смысл, сейчас они хотят работать за деньги, и это не деградация, а трезвость и взрослость, о которой вы трубите. Еще Герцберг разделял гигиенические факторы и мотиваторы, и деньги у него были гигиеной. Но гигиена — это то, без чего никакая мотивация не включается, и сейчас именно гигиенический уровень у большинства не закрыт. На последних двух офлайнах я говорю бизнесу прямо: если у вас как у компании или у стартующей конструкции единственный смысл сейчас — понять, как вы зарабатываете деньги, этого смысла достаточно.

Мы живем в перестройке ресурсных потоков, я об этом говорила еще два года назад, и главная задача в такой перестройке — понять, откуда в новой реальности берутся деньги. Никакой другой задачи нет. Требовать от людей еще какого-то «сверх» в момент, когда база не обеспечена, — это и есть манипуляция из предыдущего пункта.

Про зумеров. Здесь галлюцинаций больше всего, и главная из них — сама поколенческая теория в ее популярном и упрощенном донельзя конструкте. Штраус и Хау, откуда растет вся эта «бумеры-иксы-зумеры», — не социология, а нарратив, и академическая социология поколений (от Мангейма) говорит о другом: поколение образует не год рождения, а общий опыт ключевых событий, пережитых в формирующем возрасте. При этом в любых данных когортные эффекты почти невозможно отделить от эффектов периода: то, что кажется «зумерской ценностью», на поверку оказывается реакцией всех возрастов на одну и ту же реальность. Именно это видно в комментариях: 45-летняя пишет «задолбалась и хочу в баристы», 52-летний пишет «оказывается, я немного зумер», 40-летний инженер ушел с авиазавода из-за начальников. Ценности, которые интервью приписывает поколению, уже стали общими для бумеров, иксов и всех прочих. Я делала об этом отдельный вебинар, повторю коротко: перестаньте думать про зумеров. Думайте про то, что случилось со всеми.

Больше всего меня поразило отсутствие проблематизации. Сделать двухчасовой разговор на огромную аудиторию и не затронуть реальные проблемы людей это надо суметь. Конфликт между тем, чего теперь хочет работодатель, и тем, на что теперь готов сотрудник, лежит на поверхности, его видно из первых десяти комментариев. Ожидания разошлись и сталкиваются болезненно. Как искать работу, когда на вакансию пятьсот откликов. Как говорить о своей опыте, если тебя каждые 5 минут футболит ИИ-агент.

Как переучиваться, когда переучиваться придется не один раз. Что делать компаниям, чтобы постепенно, а не лозунгами, инвестировать в следующее поколение сильных сотрудников. Ни одного из этих вопросов в разговоре нет. Есть транслируемая позиция, которая, может быть, подходит компаниям, но даже для них она оторвана от того, что люди теперь будут ждать от работодателя.

Не та аудитория, не те проблемы и не те ответы. А оптимизм у меня вот в чем: комментарии показали, что здравый смысл никуда не делся. Его просто перестали формулировать сверху, и люди делают это сами, грубо и по частям. Значит, есть с чем работать. Просто надо послушать людей.

Теперь по существу интервью, потому что здесь есть с чем работать.

Про кофаундера. Тезис «каждый сотрудник должен быть мини-основателем и думать о прибыли» собрал под видео главный поток возражений, и возражения по делу. Эта конструкция не новая, ей лет двадцать пять, и ее механику разобрали Болтански и Кьяпелло в «Новом духе капитализма»: проектный, «сетевой» капитализм требует от работника вовлеченности предпринимателя, ничего предпринимательского взамен не давая — ни доли, ни гарантий, ни защиты. Хан в «Обществе усталости» довел это до формулы: субъект достижения эксплуатирует сам себя и называет это свободой.

Фуко еще в конце семидесятых описывал неолиберального человека как «предпринимателя самого себя», и с тех пор эта фигура прошла путь от аналитической модели до корпоративного лозунга. Люди в комментариях, не читавшие ни Болтански, ни Хана, воспроизводят их аргумент: хотите предпринимательской мотивации — платите долей. Точка. Все остальное разваливается, потому что это не мотивация, а манипуляция, а манипуляция производит у человека, который на ней сидит, хроническую тревогу. Психология организаций знает это под именем нарушения психологического контракта (Руссо, Моррисон и Робинсон): когда работодатель требует больше, чем обещал, сотрудник не просто демотивируется, он начинает считать сделку несправедливой и дальше ведет себя соответственно. Теория справедливости Адамса еще старше и говорит то же самое: люди сравнивают вклад и отдачу, и «мини-основатель за оклад» этот баланс ломает мгновенно.

Есть и более прикладной слой, из моего рекрутингового прошлого. Когда компания говорит «нам нужен человек с мышлением основателя» на любую позицию, это означает, что компания не проделала свою работу по оформлению роли. Она не знает, кого ищет, и перекладывает свою неопределенность на кандидата. Об этом я писала в книге про выгорание руководителей: мультимодальные роли, в которые упаковано пять функций и ни одной ответственности до конца (ответственность без автономии на принятие решений), — главный источник истощения людей. Разгрузка таких ролей, на мой взгляд, будет самой большой внутренней работой российских компаний в ближайшие годы. Если ее не проделать, мы получим повторяющийся цикл: полтора года работы человека, выгорание, уход, новый найм, и в сумме это не даст ничего ни бизнесу, ни людям.

Про Москву и регионы. Половина комментаторов пишет «Москва не Россия». Это неверно и в другую сторону: Москва — квинтэссенция России, но Россия при этом разная, и это не публицистика, а социально-экономическая география. Зубаревич, например, давно описала «четыре России», в которых экономические задачи, структура занятости и сама логика трудоустройства различаются настолько, что одна модель на всех не работает по определению. Я езжу по стране и вижу это каждый раз: конструкция найма в Архангельске и в Москве — разные конструкции. Это не значит, что московские элементы нельзя адаптировать, можно, и в исследованиях РАНХиГС по региональному управлению этому посвящены тома.

Но топ-менеджер, продукт которого продается на всю страну, обязан ездить по городам и понимать контекст, а не натягивать одну сову на глобус. И отдельно: страна за последние годы сильно изменилась, и человек, который в ней не живет, ее больше не понимает. Потому что общий контекст, который раньше можно было считать из новостей и разговоров, исчез. Извне видно только силуэт. Я читаю многих, кто пишет про типа Россию. Очень многое — фантазии невероятного масштаба. Точно также мои клиенты, проживающие сейчас за рубежом, открыто признают, что больше не понимают контекст той же Москвы, в которой прожили 30 и 40 лет. Что естественно для них и для всех думающих людей.

Несколько дней собиралась с мыслями, прежде чем посмотреть интервью Соколовского с Ольгой Лермонтовой про зумеров, рынок труда и ИИ. Давайте сначала о грустном, потом о том, что из этого можно построить.

Грустное первое. Чем хуже контент, тем больше он собирает. Самый залайканный комментарий под видео — «читал комменты, сэкономил два часа», и этот механизм давно описан в экономике внимания: негативная реакция стоит столько же, сколько позитивная, а дается дешевле. Бодрийяр называл это гиперреальностью — знак отрывается от означаемого, и обсуждение интервью становится важнее интервью. Мне грустно не от самого механизма, а от того, куда уходит энергия.

Огромный ресурс людей тратится не на созидание, а на выравнивание реальности: на то, чтобы в комментариях восстановить хоть какой-то общий канвас здравого смысла, который спикеры в разговоре не предложили. Грамши называл здравый смысл, senso comune, не готовым знанием, а результатом постоянной работы, в которой общество договаривается, что считать нормальным. Когда эту работу перестает делать тот, кто говорит на большую аудиторию, ее начинают делать снизу, злобно и вразнобой. Это и есть то, что я вижу под видео.

Грустное второе. Я много пишу о том, что единой реальности для всех больше нет. Лиотар в 1979 году определил состояние постмодерна как недоверие к метанарративам — к большим историям, которые объясняли всем сразу, зачем работать, куда расти и что такое успех. «Карьера как лестница», «компания как семья», «работа как самореализация (без денег, зато за смысл)» — это именно такие метанарративы, и они разваливаются у нас на глазах.

Но то, что происходит дальше, точнее описывают даже не постмодернисты, а социологи позднего модерна. Бауман называл это текучей современностью: структуры, которые раньше держали биографию, растаяли, а человек остался один с обязанностью самому собирать свою идентичность из подручного материала. Бек говорил об индивидуализации не как о свободе, а как о принуждении быть автором собственной жизни, включая все ее риски. Сеннет в «Коррозии характера» показал, что гибкий капитализм с его «no long term» разрушает саму возможность выстроить связный рассказ о себе через работу.

Вот что я имела в виду под «окукливанием». Каждый теперь живет в своем микромире, и натянуть на всех единые ценности невозможно физически. Осознание себя через работу, которое еще лет пятнадцать назад было общим сюжетом, разваливается на сотни частных сюжетов. Интервью, которое пытается говорить об «общей теме» работы, идентичности и успешности, промахивается мимо аудитории не потому, что говорит неправду, а потому, что такой общей темы больше нет. Этот процесс только начинается и будет длиться долго. И, как я писала в предыдущих постах, ценности людей после выгорания и после сложных состояний меняются, и группы будут предъявлять работодателю совершенно другие требования. Волна еще не поднялась, мы видим только первые гребни.

Хочу рассказать про вкусный способ добрать белок. Но сначала история.

Зашли мы с Лешей в Ашан. В какой-то момент я его теряю, оглядываюсь, а он стоит и увлеченно беседует с девушкой-промоутером. Думаю: ну рановато еще превращаться в деда, который в магазине общается с девушками про «попробуйте, очень вкусно». Но любопытство победило. Леша попробовал. И вот так у нас дома появилась Экспонента.

Оказалось это супер история. Причем не только про завтрак, я так теперь частенько обедаю, если остаюсь работать из дома. Расклад такой: мюсли (мы нашли действительно вкусные), заливаешь Экспонентой вместо молока, сверху любой фрукт. У меня сегодня половинка банана и половинка персика. Плюс горсть орехов из смеси, которую Леша тоже постоянно покупает. И это обалденно вкусно.

Тут нужно понимать контекст: у меня травма от всего, что содержит овсянку. В детстве меня ей перекормили, и с тех пор каши для меня — нет, спасибо. Ну и не наедаюсь я ими. А вот этой конструкцией наедаюсь и меня от нее не мутит.

Теперь про белок. Есть очень частая история: человек вроде нормально поел, но продолжает хотеть что-то пожевать, перекусить, ну хоть чуть-чуть. Ему кажется, что белка он съел достаточно. А на самом деле мало. И организм, как ни парадоксально, начинает добирать его из сладкого.

Почему он в этот момент не просит куриную грудку науке неизвестно, но просит он именно шоколадку или в моем случае булочку.
Так вот, тарелка мюсли с Экспонентой эту проблему закрывает. Сытость настоящая, а не «вроде поела, а через час опять хочется».

Вкусов у нее много, есть и просто натуральный. Думаю, натуральную можно засыпать пармезаном или бахнуть туда любой сыр и что-то несладкое — я еще не пробовала, но по ощущениям должно получиться отлично. Отчитаюсь.

Пользуйтесь, не благодарите. Лешу можно благодарить за смелость общаться с промоутерами.

Хочу поделиться конструкцией, которую вспомнила сегодня на сессии с клиенткой.

В свое время мой терапевт работал со мной над темой гиперинвестирования при наличии большого количества энергии. Меня просто переключило в какой-то момент от ее фразы: «А вот это сейчас человек сделал, он о тебе подумал или о себе?»

Я еще помню, что долго осмысляла фразу. А потом, как говорится, как поняла. Именно это меня вводило в уныние от некоторых отношений, когда я не могла объяснить, что именно мне не нравится.

Я начала прислушиваться к себе, нашла чувство, когда ощущаю реальное внимание именно к себе, а не чье-то желание усмирить свою тревогу, например. Ох, сколько открытий у меня было после этой фразы!

Общаясь с ИИ, я все думаю, что при восстании машин я буду в числе первого миллиона мишеней, либо наоборот меня оставят для опытов. А у вас какие версии своего будущего с ИИ?

Все-таки гениальная книга Фромма «Искусство любить».