Несколько дней собиралась с мыслями, прежде чем посмотреть интервью Соколовского с Ольгой Лермонтовой про зумеров, рынок труда и ИИ. Давайте сначала о грустном, потом о том, что из этого можно построить.

Грустное первое. Чем хуже контент, тем больше он собирает. Самый залайканный комментарий под видео — «читал комменты, сэкономил два часа», и этот механизм давно описан в экономике внимания: негативная реакция стоит столько же, сколько позитивная, а дается дешевле. Бодрийяр называл это гиперреальностью — знак отрывается от означаемого, и обсуждение интервью становится важнее интервью. Мне грустно не от самого механизма, а от того, куда уходит энергия.

Огромный ресурс людей тратится не на созидание, а на выравнивание реальности: на то, чтобы в комментариях восстановить хоть какой-то общий канвас здравого смысла, который спикеры в разговоре не предложили. Грамши называл здравый смысл, senso comune, не готовым знанием, а результатом постоянной работы, в которой общество договаривается, что считать нормальным. Когда эту работу перестает делать тот, кто говорит на большую аудиторию, ее начинают делать снизу, злобно и вразнобой. Это и есть то, что я вижу под видео.

Грустное второе. Я много пишу о том, что единой реальности для всех больше нет. Лиотар в 1979 году определил состояние постмодерна как недоверие к метанарративам — к большим историям, которые объясняли всем сразу, зачем работать, куда расти и что такое успех. «Карьера как лестница», «компания как семья», «работа как самореализация (без денег, зато за смысл)» — это именно такие метанарративы, и они разваливаются у нас на глазах.

Но то, что происходит дальше, точнее описывают даже не постмодернисты, а социологи позднего модерна. Бауман называл это текучей современностью: структуры, которые раньше держали биографию, растаяли, а человек остался один с обязанностью самому собирать свою идентичность из подручного материала. Бек говорил об индивидуализации не как о свободе, а как о принуждении быть автором собственной жизни, включая все ее риски. Сеннет в «Коррозии характера» показал, что гибкий капитализм с его «no long term» разрушает саму возможность выстроить связный рассказ о себе через работу.

Вот что я имела в виду под «окукливанием». Каждый теперь живет в своем микромире, и натянуть на всех единые ценности невозможно физически. Осознание себя через работу, которое еще лет пятнадцать назад было общим сюжетом, разваливается на сотни частных сюжетов. Интервью, которое пытается говорить об «общей теме» работы, идентичности и успешности, промахивается мимо аудитории не потому, что говорит неправду, а потому, что такой общей темы больше нет. Этот процесс только начинается и будет длиться долго. И, как я писала в предыдущих постах, ценности людей после выгорания и после сложных состояний меняются, и группы будут предъявлять работодателю совершенно другие требования. Волна еще не поднялась, мы видим только первые гребни.