Заквашен на книгах

Потеря памяти наряду с разного рода безумием – одна из тем, которые меня триггерят не по-детски.

После романа «Любимое уравнение профессора» посмотрели фильм Кристофера Нолана «Мементо», снятый по рассказу его брата Джонатана «Мементо мори». Главного экранного героя этой картины мучает та же история, что и книжного профессора математики: кратковременной памяти не хватает не то, что на день, а даже на час. Однако, у писательницы Еко Огавы история получилась светлой и созидающей, у Нолана – с точностью до наоборот.

Оба героя оставляют себе записки и разного рода зацепки, напоминающие суть происходящего, но один одержим числами и, попав в новый абстрактный мир, конечно, сильно смущен, но находит друзей и вдохновляет окружающих, а другой чувствует себя в темной норе неверной памяти загнанным зверем, мстит за смерть близкого человека, таится и всех подозревает.

Оу, подумала я, проглотив эту пару, как изящно сложился тематический сет, и уже готова была переключится на что-то иное, но мне, похоже, стоило пристегнуть ремни, ибо тема решительно заявила о себе и не собиралась уходить со сцены после первого акта.

Мотаем дальше.

Камерный фильм, где встретились Депардье и Полански, «Простая формальность» также исследует тему потери памяти, но совершенно с другого ракурса. Главный герой не помнит, как оказался в лесу, и главное, почему он спасался бегством. Следователь вместе с ним распутывает историю, пока наконец герой не принимает невозможное, прекратив сопротивление и отдавшись течению жизни, у которого свои логичные реперные точки.

Следующим в ассоциативном ряду беспамятства оказался первый роман цикла «Хроники Амбера» американского фантаста Роджера Желязны, потому что я, как зачарованный кролик, всегда готова следовать за удавом книжных подсказок: в командировке именно наследие Желязны лежало на той полке, куда я постоянно бросала ключи. Мягкая потрепанная обложка, загнутые уголки и надломы. В общем, видно, что книгу эту любят и читают. Я, конечно, так не раз обманывалась, но это не мешает мне снова и снова проверять, что же таится под – неожиданной – обложкой книги, которую я и не планировала читать в ближайшую сотню лет.

Итак, что там по Амберу. Принц очнулся в больнице и не может вспомнить ни как он здесь оказался, ни вообще, кто он такой.

Тут, наверно, подошла бы мысленная рулетка, которую так любят крутить мои младшие дети: мама, а что бы ты выбрала – быть наследным принцем или не помнить кто ты, но Желязны соорудил комбо, и не прогадал.

Увлекательная история, написанная простым языком: не нужно продираться сквозь самолюбование автора собственными флером метафор, а можно просто решительно войти в ту дверь, за которой начинаются опасности и приключения.

Хотя за последние пять дней я несколько раз сфотографировалась с книгами, читать ничего не могла ни физически, ни эмоционально: была в Екатеринбурге на Международном фестивале молодежи как организация-партнер, которая поддерживала научный проектный трек фестиваля.

Вместе с коллегой подготовили цикл лекций и лабораторную работу для школьников, и в течение пяти дней наматывали десятиклассников на биохимию и биотехнологию. Остались взаимно довольны друг другом, расставались без слез, конечно – трудно за пять безумных дней круговерти фестиваля прикипеть друг к другу до слез – однако, вмятинка на сердце осталась. Хочется самому быть мудрее и умнее, чтобы зажечь сердца будущих исследователей.

Фестиваль провели с завидным размахом, смогли попасть на самые разные концерты и шоу.

До сих пор одно из моих самых сильных впечатлений – встреча с Рустамом Набиевым из Уфы, сумевшим найти новые смыслы в жизни после пережитой трагедии, в которой он лишился обеих ног и пережил две клинические смерти. Сейчас Рустам занимается спортом и несколько месяцев назад покорил Эверест, взобравшись туда на руках.

Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути.
Взвесь силу гордую,
Взвесь волю твердую,
Каким идти? (с)

Екб

Осип (Юлиан) Сенковский родился аккурат в конце XVIII века, в последний его год, и за свои 58 наделал немало шума. Однако, сейчас мы о нем помним мало. Или же у меня такой односторонний флюс, который в этом месте, где дышал, творил и волновался странный Ося, никакого рельефа не имеет.

Если судить по псевдонимам Сенковского, был это человек эксцентричный, инаковость в нем бурлила и не давала ни минуты сидеть спокойно.

Един он во многих лицах: Cel, Б. Б. (видимо, сокращение от Барон Брамбеус), Байбаков, Биттервасер, Брамбеус-Ага-Багадур, Женихсберг, Карло Карлини, Осип Морозов, О. О. О., Публик-султан-багатур, С. С. С., П. Снегин, Т.-О., Тютюнджу-оглы, Хохотенко-Хлопотунов-Пустяковский, Иван Иванов сын, но, пожалуй, только Барон Брамбеус занимает в этом ряду особое место. Эта литературная маска более других привлекала автора и бедокурила.

Такое количество псевдонимов легко объяснить его журналистской деятельностью. Я сама лично знаю журналистов, подписывающих статьи разными именами в одном и том же выпуске, чтобы наивный читатель не раздражался единственной или слишком часто мелькающей фамилией под всеми материалами.

Из биографии Сенковского, составленной Евгением Соловьем можно узнать, что наш пострел – человек чрезвычайно одаренный и образованный. Начинаем завидовать:

Профессор университета и блестящий лектор,
знаток восточной литературы и Востока вообще,
ученый, прекрасно владевший языками персидским, арабским, турецким, коптским, французским, английским, немецким, русским, польским, итальянским и испанским,
свободно писавший на пяти языках,
одновременно талантливый публицист,
критик,
автор бесчисленных повестей,
единственный редактор и почти единственный сотрудник самого распространенного когда-то журнала.

Мда.

Хотя Сенковский часто сетовал на незаконченность своих произведений, невозможность всласть поработать над черновиками, трудов его дошло до нас немало. Ругают Сенковского часто, но давайте это отложим на другой раз, если вообще дойдет прихотливая мысль до тех порогов.

Сегодня предлагаю вспомнить рассказ Сенковского «Большой выход у Сатаны».

Остов фельетона «Большой выход у Сатаны» прост: к царю ада на поклон приходят черти пожиже и докладывают о своих неуспехах. Сатана на голодный желудок слушать эти безобразия не может, то и дело закусывая литературными трудами, начисто изымая их из человеческой памяти.

Тут только цитировать. Забавное и злободневное сегодня чтение. Что ни абзац, то день нынешний, во всей своей беспомощности и абсурде.

Поехали.

– Я примирил их на том условии, что царь будет у них государем, а народ царем…
— Как?.. Как?..
— На том условии, ваша мрачность, что царь будет государем, а народ царем.
— Что это за чепуха?.. Я такого условия не понимаю.
— И я тоже. И никто его не понимает. Однако люди приняли его с восхищением.
— Но в нем нет ни капли смысла.
— Потому-то оно и замысловато.

Метко брошенные книги пролетели сквозь пустую голову тени бывшего архитектора точно так же, как пролетает полный курс университетского учения сквозь порожние головы иных баричей, не оставив после себя ни малейшего следа

— Итак, теперь решительно нет у тебя ни одной революции?
— Решительно ни одной, ваша мрачность! кроме нескольких текущих мятежей и бунтов по уездам в конституционных государствах, где это в порядке вещей и необходимо для удостоверения людей, что они действительно пользуются свободою, то есть что они беспрепятственно могут разбивать друг другу головы во всякое время года.

— А я думать не хочу! – сказал грозный обладатель ада. – На что мне эта беда?.. Я вашего романтизма не понимаю. Это сущий вздор: не правда ли, мой верховный визирь?
— Совершенная правда! – отвечал Вельзевул, кланяясь. – Слыханное ли дело, читая думать?..

По поводу шаблонности журналистских формулировок наша художка давно зубоскалит. Думала, эту тему закрыли еще Ильф, Петров и иже с ними, но нет, даже у Рудашевского, человека моего поколения, стеб над журналистами пролегает красной нитью проскальзывает.

Впрочем, стоит ли удивляться: Евгений Рудашевский окончил факультет журналистики в МГУП им. Ивана Фёдорова
(сейчас – Высшая школа печати и медиаиндустрии Московского политехнического университета, ВШПиМ МПУ) и после шесть лет проработал корреспондентом журнала «La Pensee Russe» («Русская мысль») в Лондоне.

А сейчас, кстати, его книги уже активно задают на летнее чтение. У наших после 5 класса в школьном списке был приключенский роман Рудашевского «Солонго. Тайна пропавшей экспедиции».

Наша газета не смогла пройти мимо. Мы организовали экспедицию в поисках учёного…
— …С мировым именем, — прошептал Сергей Николаевич.
— Именно. Найти его не смогли, да и сами чуть не погибли. Например, в лапах медведя.
<...>
— ... Никто не верил в его открытие. Коллеги обсмеивают, институт не даёт денег. И он идёт один, без снаряжения. Гибнет ради своей идеи. Гибнет в отчаянии, никем не понятый, всеми отвергнутый. Но благодаря нашей газете…
— …Правда восторжествовала.
— Ты читаешь мои мысли.

Е. Рудашевский «Солонго. Тайна пропавшей экспедиции»

На радио я сотрудничаю уже десять лет. В первые же дни начальник Барри Тарасевич объяснил мне:
— Я не говорю вам — что писать. Я только скажу вам — чего мы писать категорически не должны. Мы не должны писать, что религиозное возрождение с каждым годом ширится. Что социалистическая экономика переживает острый кризис. И так далее. Все это мы писали сорок лет. За это время у нас сменилось четырнадцать главных редакторов. А социалистическая экономика все еще жива.
— Но она действительно переживает кризис.
— Значит, кризис — явление стабильное. Упадок вообще стабильнее прогресса.
— Учту.
Барри Тарасевич продолжал:
— Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием. Что кремлевские геронтократы держат склеротический палец…
Я перебил его:
— На спусковом крючке войны?
— Откуда вы знаете?
— Я десять лет писал это в советских газетах.

С. Довлатов «Филиал»

Интервью имело название «Человек с большой буквы» и начиналось словами: «Как всякий истинный учёный, он был немногословен…»

А. и Б. Стругацкие «Понедельник начинается в субботу»

— Прах покойного, – комментировал Остап, – был вынесен на руках близкими и друзьями.
Сотрудники вытащили третье глупое дитя лейтенанта Шмидта на крыльцо и принялись неторопливо раскачивать. Паниковский молчал, покорно глядя в синее небо.
— После непродолжительной гражданской панихиды... – начал Остап.
В ту же самую минуту сотрудники, придав телу Паниковского достаточный размах и инерцию, выбросили его на улицу.
— ...Тело было предано земле, – закончил Бендер.

И. Ильф и Е. Петров «Золотой телёнок»

На книжного человека, который тщится хоть что-то разобрать в современной книгопечатной реальности, время от времени падает информация о масштабных книжных мероприятиях, известных в народе как ярмарки, где так просто облегчить карман и найти путеводную звезду.

Книжных ярмарок становится все больше (и это безо всякого ерничанья – ура! Бросаем чепчики, товарищи!), и некоторые книжные червяки уже смирись с тем, что покупают там многия-многия книги, которые потом не могут прочитать годами. Просто покорно идут на ярмарку как на заклание. Не все, конечно, и все же посещения с таким исходом не единичны.

Но я не об этом. А о том, какие подводки приходят от оргов. Сегодня я просто плакала, в смысле смеялась). Боже, чем не повод вспомнить старину Хэма.
Сначала – из анонса. Потом – из Хэма. Найдите десять отличий.

Значит, упало мне на почту сообщение с таким заголовком: Каждый третий россиянин готов поехать в другой город на книжную ярмарку.

Да ладно, вы шутите, мистер Фейнман ответственный за громкие заявления!

Все, можно сразу опускать занавес и орать, покуда тряпичные куклы, нырнув в свое закулисье реальности, тебя не слышат, но вы ведь знаете, что дьявол кроется в деталях. А детали эти прекрасны. Зачем лишать себя такого удовольствия и сразу дергать за веревочку или жать кнопку (в последние разы я открывала занавесы именно с кнопок).

Большинство участников опроса покупают книги регулярно... <далее ряд цифр> Непосредственно перед покупкой важнее всего содержание книги.

Я все понимаю, но.. правда? Звучит как анекдот, ей-богу: британские ученые доказали, что «Непосредственно перед покупкой важнее всего содержание книг».

Так над нами в универе однажды пошутил преподаватель по физиологии. Напустив строгий вид, начал диктовать (а все первокурсники, и, понятное дело, фиксируют каждое слово лектора), делая паузы, чтобы мы успели записать: «Головной мозг... локализуется... в черепной коробке».

Или что это? Не шутка, а толстая лесть: Вы все еще читаете книги головным мозгом, еее! Вас не обманывают обложки и картинки!

А теперь обещанный Хэм, прямиком из Парижа:

На книжных развалах набережной можно было найти свежую американскую книгу, продававшуюся задешево. Над рестораном «Тур д'аржан» в те дни сдавалось несколько комнат, постояльцы имели скидку в ресторане, и если они оставляли после себя книги, то — неподалеку был книжный прилавок — valet de chambre продавал их туда, а ты мог купить их у хозяйки за несколько франков. Она не доверяла книгам на английском, не платила за них почти ничего и продавала поскорее с маленькой прибылью.
— Есть там хорошие? — спрашивала она, когда мы подружились.
— Может одна и попасться.
— А как это определить?
— Я могу определить, когда прочту.
— Но это же лотерея. Да и много ли людей умеют читать по-английски?
— Оставляйте их для меня, а я буду их просматривать.
— Нет, оставлять не могу. Вы нерегулярно приходите. Вас подолгу не бывает. Мне надо продавать их как можно быстрее. Неизвестно, может, они никчемные. Если окажутся никчемными, я не смогу их продать.
— Как вы угадываете ценную французскую книгу?
— Во-первых, картинки. Затем вопрос качества картинок. Затем переплет. Если книга хорошая, владелец отдаст ее переплести прилично. Все английские книжки переплетены, но плохо переплетены. В них невозможно разобраться.

Э. Хемингуэй «Праздник, который всегда с тобой»

В общем, мораль сей басни такова: кому и кобыла – невеста, кому и переплет важнее содержания. Но только не нашему брату. Нашего-то на мякине не проведёшь 😁

Осень, конечно, располагает к определённой толике меланхолии, и все же на один только сентябрь я не могу списать восторг, с которым был прочитан тягучий в своей крепкой сладости и неизбывной тоске короткий «Ирландский дневник» Генриха Белля.

Казалось бы, где сей «Дневник» и где «Понедельник», до времени начинающийся с легкой руки братьев Стругацких, и все же теперь эти две большие сказки, одна матрешкой спрятавшаяся в другую, слились в моем сознании. Я подумала, что Стругацкие просто нашли красивую цитату в «Дневнике» для эпиграфа, но оказалось Белль пишет только так – щедро в своей красоте – и куда ни ткни в его наследии, отовсюду можно извлечь симпатичную строку.

Белль делает то же, что и автор любого поэтичного травелога: создает невнятную картину чувств, сплошь из бури и натиска, взятую под «переменным углом отраженья, наблюдая закон, приводящий пейзажи в движение, повторяя слова, лишенные всякого смысла, но без напряженья...» (с)
В общем, сотворяет дивный новый мир на скудной рогожке действительности, поросшей мхом в краю, где полным полно времени, ведь бог создал его достаточно, распределив излишки по карманам ирландцев, чтобы мы могли занять при случае, однажды глупо растратив свое.

Кстати, о поэзии. Живописуя Ирландию, Генрих Белл не забыл про Лимерик – ирландский портовый городок, в честь которого называются небольшие забавные стихи лимерики, взявшие свое начало от шуточных песенок, припевом которых была фраза «Will you come up to Limerick?» («Вы приедете в Лимерик?»). По крайней мере, такова одна из легенд.

Как всякая малая поэтичная форма, лимерики строго детерменированы: это пять строк, рифмующиеся в порядке AAББA, написанные трехсложным ритмом анапест. Первая строка традиционно задает героя и его географическую точку, далее рассказывается, что с ним произошло, и в конце возвращаются к первой строке.

Казалось бы, в таких рамках не особо разгуляешься, однако голь на выдумку хитра, и чем уже рамки, тем ей интереснее в них вписаться.

По энторнетам активно гуляет математическая картинка, некогда взятая под лимерик британским математиком и популяризатором науки Ли Мерсером:

A dozen, a gross, and a score
Plus three times the square root of four
Divided by seven
Plus five times eleven
Is nine squared and not a bit more.

И знаете, что? Его даже перевели на русский :) некая Маша из ЖЖ

((10+6/3)^2) / 12) + 13 = 20 + 5

Десяток и треть от шести
Сложить и в квадрат возвести,
Разделить на двенадцать
И прибавить тринадцать:
Будет больше на пять двадцати.

На что, конечно, в комментариях посыпались шедевры, включая такую классную байку:

на факультете математики в Принстоне было принято сочинять лимерики в честь выдающихся математических результатов, полученных членами факультета (в лимерике должен был упоминаться автор результата). И вот, один раз это было особенно затруднительно, т.к. автором был математик по фамилии Papakyriakopoulos. Но в конечном счёте John Milnor сочинил такое:

The perfidious lemma of Dehn
drove many a good man insane,
but Christos Pap-
akyriakop-
oulos proved it without any pain.

Чудесато!)

Лимерик. Пояснительная бригада ниже

Сладость элегии в том, что утратой можно упиваться бесконечно, как это однажды делала крыса, до морковкина заговенья тапавшая рычаг удовольствия, забыв о сне и сухаре.

Вот, например, «Последняя поэма» – одна из лучших песен про то, как кто-то от тебя уехал, элегия одновременно и оставшегося на этом берегу, и болтающегося за семью морями, давайте отринем безвозвратные потери в первом приближении... Поставил на репит – и бесконечно наматывай слезку на кулак, пока не посинеешь или неотложность т.н. реальной жизни тебя не отвлечет, грубо вынув из сладостных грез.

В целом, в этот ассоциативный ряд мне довольно долго ничего добавлять не хотелось, но посмотрели фильм «Картины дружеских связей», который поначалу рассыпался в бессвязную бормотуху, а по итогу безостановочно прокручивается в голове. Уже и не знаешь, плох он или хорош: приклеился на подкорку и все тут.

И перезапись голосовых одного из героев насмешила искреннее, и неуклюжие попытки заявить о себе, доказав незнакомым свою важность и нужность, и эти ключи, выброшенные под винными парами в окошко, – очень просто и понятно...

Да, давайте считать, что фильм неплох, особенно, если вы однажды радовались светлой картине Хуциева «Мне двадцать лет», лирическим намутом бесконфликтных новелл «Я шагаю по Москве», или гимну быстротечности жизни, утекающей сквозь пальцы, как «Июльский дождь», поиску своего, близкого, человека, который в самом-то деле неважно, насколько далеко...

В общем ряд можно продолжать бесконечно, но мы волевым усилием остановим это безобразие, ибо каждому – каждое)

Золушка, Шапочка и лесные бродяги

Занятно, что когда речь заходит про «настоящие сказки братьев Гримм», то общественность тут же принимается полоскать историю про замарашечную Золушку, бродячий сюжет которой прошелся по самым разным странам и редакциям, но нашему брату привычен в милой адаптации Перро – за все хорошее против всего плохого.

Оно и понятно. Если полистать, скажем, Бременских музыкантов, то никаких шокирующих откровений не всплывает: все те же звери, все те же разбойники, и из века в век одни других хотят утопить (нас это уже не трогает), а вторые третьих хотят напугать, чтобы было, где бросить кости на ночлег (вообще детский сад).

А народ такое не любит. Ему подавай интриги-скандалы-расследования, и бедное невинное дитя, вымазанное в золе, дает истосковавшему по откровениям народу полный спектр ощущений. Есть где разгуляться фантазии! Как бы не захлебнуться слюной и не отдавить себе все пальцы, картинно загибая их, когда счёт ведется различиям.

У Гримм-то:
а) малышка не обхаживается феей. За добросердечную бабулю там какая-то невнятная птичка
бэ) на балу детка гуляет трижды
вэ) сестры ее до неприличия хороши собой
гэ) до поры до времени, так как ноги они не мылят, чтобы втиснуть в туфельку, а рубят ножом
И дэ) им еще и птички глазки выклевывают, чтоб не повадно, значит, было на чужое добро зариться...
И это я уж не говорю про всякую мелочевку вроде золотой туфельки супротив хрустальной или то, что наша робкая девица только и делает, что на манер Пеппидлинныйчулок лазает по деревьям и трубам.

Но это хотя бы еще можно смотреть под лупой. А вот взять Шапку (хотя единственный, кто придумал настоящую красную шапочку – это, пожалуй, Харуки Мураками, если вы помните Мидори из Норвежского леса). У Гримм всей истории – три странички, одну шестую которых мать наставляет доченьку перед Дорогой Туда. Видимо, Шапочка та еще шалопутина была, если матери понадобилось столько указаний выдать ей вместе с головным убором.

Поехали:
✅ выйди из дома по утру, пока не жарко
✅ иди дорогой, а не козьими тропками, а то уронишь бутылку вина и бабуле нечем будет свой дряхлеющий организм порадовать (а вы думали, у нее в корзинке горшочек с маслом, да?)
✅ сначала с бабулей поздоровайся, а не лезь, как обычно, во все уголки ее дома

Но самое главное – тут я хохотала в голос – нет вам никакой веревочки. Это же краеугольный камень всей истории, ящитаю. Дерни за веревочку... Звучит уму непостижимо. У Гримм все коротко и ясно: надави на щеколду. Это можно себе представить. Щеколда – нормальный осязаемый механизм. Как можно дверь приладить на веревочку... Сколько иллюстраций смотрела, все равно какая-то часть мозга эту лексическую конструкцию отказывается принимать.

Но что обидно в сборнике гриммовского настоящества – вообще не указано, откуда составители понабирали сказки, кто их перевел, а главное, где тот самый роскошный комментарий Вильгельма со сравнениями немецких сказочных сюжетов со сказочной литературой Франции, Италии, Испании, прочей Европы, Востока и даже наших латифундий...

Придется все самим сравнивать.

Вот как вам такое название сказки: О мышке, птичке и... Кого бы назвали третьим в этом ряду? Ладно, не угадали: и жареной колбасе. Наш аналог, тут все прозрачно, – Крылатый, мохнатый и масляный. Правда, наши-то в конце концов дела свои порешали и откатили все до заводских настроек, а эти поиздохли, бедняжки...

Но даже печальный конец гриммовской сказки не мешает мне хохотать над первым ее предложением: Однажды подружились мышка, птичка и жареная колбаса...

Сюр же! )

В эссе Сюзанн Сонтаг «В то же время» есть одна цитата, которую автор приводит как точку отсчета для своей доказательной базы.
Звучит она так:

«Время существует для того, чтобы всё не случалось одновременно… а пространство существует для того, чтобы всё не случалось с тобой».

Что касается времени – это же просто восхитительно подмечено! Я пришла в полный восторг, какой с простым смертным случается разве что после спокойного сна, следующего за двадцатью часами мытарства и нарастающего раздражения.

Вспомилась цитата из только что перечитаного «Понедельника...» Стругацких, которую братья взяли эпиграфом к одной главе повести:

Когда бог создавал время, — говорят ирландцы, — он создал его достаточно.

Г. Бель.

Эта фраза немецкого писателя, нобеля Генриха Белля выдернута из знаменитого «Ирландского дневника», который сам по себе хорош настолько, насколько может быть прекрасна сумма острого глаза, точного слова и большого воображения:

бедность здесь уже перестала быть пороком, была не пороком и не доблестью, а просто фактором общественного самосознания, не значащим ровно ничего - как и богатство.

почти десять фунтов чая потребляется ежегодно в Ирландии на душу населения. Другими словами, ежегодно через каждую ирландскую глотку протекает маленькое озеро чая.

Если чай на континенте напоминает пожелтевший бланк почтового перевода, то на этих островах, к западу от Остенде, чай напоминает темные краски русских икон, сквозь которые светится позолота, – до тех пор, покуда его не забелят молоком, а тогда он приобретает цвет кожи перекормленного грудного младенца.

Но стряхнем с себя морок, искусно наведенный Беллем, чтобы вернутся к тому самому эссе, откуда мы почерпнули мерки, касающиеся времени.

Сюзанн рассуждает о романе как о литературной неубиваемой форме, прротивостоящей телевидению, рассказывающему бесконечную, в отличие от романа историю, и поэзии, если будет угодно читателю принять два литературных лагеря, рассекающих единое тело литературы.

Поэзия располагается в настоящем. Стихи, даже когда они рассказывают истории, не построены как истории.
Одно из различий заключается в роли метафоры, которая, я осмелюсь утверждать, необходима в поэзии. По моему представлению, задача поэта, среди прочих, — это придумывать метафоры. Базовый ресурс для человеческого понимания — это то, что можно назвать «изобразительным» чувством, которое существует благодаря сравнению одних вещей с другими. Вот несколько извечных примеров, которые прозвучат для вас знакомо (и убедительно):
время как река
жизнь как сновидение
смерть как сон
любовь как болезнь
жизнь как пьеса/сцена
мудрость как свет
глаза как звезды
книга как мир
человек как дерево
музыка как пища
и т. д. и т. п.
Великий поэт — это тот, кто оттачивает и дорабатывает огромный исторический запас метафор и пополняет его.

С. Сонтаг «В то же время»

Каждый раз такие случайно подсмотренные рассуждения о прозе и поэзии возвращают меня за школьную парту. Одно из школьных олимпиадных заданий по литературе так и звучало так: чем отличается проза от поэзии. И хотя я давно сдала тот «двойной листочек», время от времени заковыристый вопрос напоминает о себе. Да, он несомненно хорош! Хорошая задача – та, для которой можно бесконечно искать ответ, примеряя на себя разные решения.

— Мы сами знаем, что она не имеет решения, — сказал Хунта, немедленно ощетиниваясь. — Мы хотим знать, как её решать.
— К-как-то ты странно рассуждаешь, К-кристо… К-как же искать решение, к-когда его нет? Б-бессмыслица какая-то…
— Извини, Теодор, но это ты очень странно рассуждаешь. Бессмыслица — искать решение, если оно и так есть. Речь идёт о том, как поступать с задачей, которая решения не имеет.

АБС «Понедельник начинается в субботу»

И раз уж сегодня пятница, то почему бы нам своевременно, пока не настиг понедельник, не выпить за чудесные задачи, которые, возможно, имеют решение! Бдзыньк! 🥂

Появилась книга «Новая версия» Андрея Дороничева, чей стартап Bioptic, организованный вместе с Владом Виноградовым и Романом Дорониным, сейчас на том переднем крае науки, где свищет, сквозит и продувает так, что держите меня семеро.

Конечно, я полистала ознакомительный фрагмент «Новой версии», так как в биотехе Дороничев – известная фигура, и в нашей компании этим летом он был приглашенным спикером guest club. В открытом официальном доступе есть большая телега об этой встрече, если кому интересно – вэлкам.

Маленький, но дерзкий Bioptic невероятно хорош. На днях в журнале Cell Chemical Biology вышла статья о примере успешного успеха Bioptic для поиска терапии атаксии Фридрейха. AI-алгоритм этой небольшой компании просмотрел 3,2 млрд соединений, выбрал из них 53 и передал в мокрую лабораторию. Две из этих молекул сработали лучше существующих. Йоу, открываем шампанское!

Возвращаясь к книге: пролог и 1-3 главы – это то, что можно легко нагуглить или послушать в подкастах (вот, например, выпуск «Может ли ИИ помочь вылечит рак?» – Андрей 2.5 часа в подкасте Соколовского; кому интереснее исходник, а не чистый звук, как мне, то вот на ютубе этот же выпуск), так что дальше ознакомительного фрагмента пока ее читать не собираюсь.

Но как факт приятно. Здорово, что выходят книги не только про интриги-скандалы-расследования и всякие там непотребства и страдания в века, которые сейчас только по мемам и знают.

Не знаю, как вам, а нам на следующей неделе в школу.

Посему:
1) песня Назарет, которую я слушала каждое первое сентября 🤘
2) мой новый рассказ – про урок биологии в школе.

🥰 Не грусти, что лето закончилось, улыбнись, что оно было )

Третья часть «Иерусалима» знатно даст вам прикурить: Алан Мур стилизовал почти каждую главу под центрального персонажа, написав пьесу, поток сознания, кашеслов, поэму, главу в два шрифта, детектив и между ними что-то, полное метафор и удивительных фактов.

Герои возвращаются с небес на землю и ждут выставку картин Альмы Уоррен, посвященную похождениям ее малолетнего братца Мики по закоулкам Души.

Повзрослевший Майкл с трудом принимает события, восстановленные Альмой по его рассказам. И все же, переходя от полотна к полотну, от макета к инсталляции, он ощущает смутное беспокойство узнавания, с чем и обращается к своей сестре.

Ответы Альмы полны того света, который каждому нужен в конце туннуля. Тут нет никакого ерничества, никаких скабрезных намеков и тем. Говорит она, что в пору высекать на камне. И несколько выжимок из ее речи я хочу оставить здесь на память.

Рано или поздно люди и места, которые мы любим, уйдут, и единственный способ их сберечь – искусство. Для того искусство и нужно. Оно все отбирает у времени.

Я восхищена памятником, который Мур сотворил своему родному городу, написав Иерусалим, где каждая буква дышит временем, прожитым среди его камней.

Я восхищена посвящением, которое писатель выбрал для своей эпопеи, рассказав страшную историю – чтобы помнить, чтобы не соглашаться с интригами, сплетенными вокруг безвинных.

Он поистине забрал Нортгемптон у времени. У каждого его слоя. Все дороги ведут в Рим? Отнюдь! – в Нортгемптон. Там этот незримый Иерусалим.

Там то сердце, которое болит за каждого. Там тот самый колокол, который звонит по тебе.

А самое важное для меня – здесь, в цитате ниже. Со времен финального монолога сталкера из Пикника Стругацких я не встречала ничего, что хотелось бы так же затвердить наизусть:

Иерусалим – он везде, где есть нищие и обездоленные. Если Эйнштейн прав, тогда пространство и время – это одно и то же: как, не знаю, большой стеклянный футбол, причем американский, с мячом от регби, где в одном конце – Большой взрыв, а в другом – Большой хлопок, или что там будет. А все мгновения посередине, мгновения наших жизней – они вечны. Ничто не движется. Ничто не меняется, как пленка фильма, где все кадры зафиксированы на своем месте и не шелохнутся, пока по ним не пробежит проекторный луч нашего сознания, и тогда Чарли Чаплин сорвет котелок и обнимет девушку. А когда наши фильмы, наши жизни – когда они подходят к концу, не представляю, что остается нашему сознанию, кроме как вернуться к началу. Все в бесконечном повторе. Каждый момент вечен, а если это правда, то каждый последний человек – бессмертен. Каждая зона сноса – вечный Золотой город.

💔

Провожаем лето с Иерусалимом.

Присоединяйтесь!
https://vk.ru/wall-230503986_152

Завтра, в пятницу 21 августа, вместе с Ирой Панько завершаем обзор монументального романа Алана Мура «Иерусалим».

Вибрации нарастали все лето, ангелы вертели на бильярдном кие нас, вас вас ис дас, непроглядную тьму и неторопливые созвездия, и вот теперь мы целимся в третью часть книги – «Дознание Верналлов» – дабы духовное и историческое путешествие, полное сумасшествия и углов, за которыми прячутся занятные истории и потусторонние миры, нашло свой Угол в нашей Душе, если вы понимаете, о чем я.

👉 Начинаем завтра, в 19-00 по Мск/СПб, ссылку на подключение опубликуем непосредственно перед встречей.

Увидимся!