ВИЗИОНАРИУМ | Мария Салихова

Этим летом я купила абонемент в дорогой фитнес-клуб на три месяца. Мне хотелось попробовать эту жизнь на вкус и решить, моя она или нет.

В один из августовских дней я вышла из бассейна и пошла переодеваться. Возле шкафчиков плакала очень пожилая женщина. Она забыла шлепки и шапочку. Расстраивалась совершенно по-детски: говорила, что теперь не сможет попасть в бассейн, а приезжают они сюда с дедом всего раз или два в неделю.

Мне стало ее жалко. Возьмите мои шлепки и шапочку, я уже поплавала, - говорю. Она обрадовалась, стала благодарить, представилась Людмилой. Обещала привезти моим деточкам яблочек с сада за мою доброту. Я переодевалась рядом, уронила новую пудру. Она разбилась и рассыпалась по полу, было ужасно жалко. Я собрала то, что осталось, попрощалась с Людмилой и уехала.

На следующий день она позвонила. Оказалось, она потеряла какую-то небольшую сумочку или футляр. А внутри было золото. Много украшений и крестик.
Я ничего не видела.

Людмила очень расстроилась. Что же теперь делать? Я стала ее успокаивать. Сказала, что в клубе наверняка есть бюро находок, что люди приносят забытые вещи, что я поспрашиваю, кому же нужно в элитном клубе чужое золото.
И действительно спросила: на ресепшене, у сотрудника, который выдает полотенца. Потом еще раз через несколько дней в комнате находок, и еще раз по кругу везде. Ничего не нашли.

Потом я почти месяц не ходила в клуб (жрала себя ужасно, деньги ведь уплочены). За это время у меня еще и пропал с телефона макс. Я установила его на ноутбук и только тогда увидела ее сообщения. Людмила время от времени писала мне и спрашивала, когда я буду в клубе, чтобы встретиться (ох уж эти бабушки, все им передать яблочки надо)

Мы договорились встретиться, я приехала, позанималась. Людмила ждала меня. Я вышла к ней из раздевалки, готовая на все на свете несчастные яблоки с огурцами.

Она выдержала паузу и громко и четко сказала.
- Давайте договоримся. Хотя бы крестик отдайте.
Я не сразу поняла.
- Какой крестик?
- Ну мой. Из золота.
-Людмила, я не понимаю.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
- Ну ты же, тварь, сперла мое золото, ловко все провернула. Крестик верни.
…Я наконец нашла голос.
-Людмила, я вашего золота не брала. Я его даже не видела.
Бабуля немного помолчала. А потом вдруг снова стала почти той самой милой старушкой из раздевалки.
- Ну яблоки-то хоть возьми. И огурчики. Я вам и деткам привезла.

И мы пошли к ее машине. Я на автопилоте и в каком-то трансе. Она что-то щебетала по дороге. Дала мне пакет с красными красивыми наливными яблоками, под которыми лежали один к одному травянисто-зеленые пупырчатые огуречики, запах – отвал башки.

Домой я пакет не повезла. Притащила на работу и поставила на общей кухне.

Через несколько дней Людмила прислала мне сообщение:

«У тебя все очень-очень хорошо получилось. Смахнула очечник, рассыпала пудру, загородила меня собой голой вплотную, что мне очень неприятно было, по телефону обещала и успокаивала, что завтра пойдёшь с утра и всех знаешь там и... Пропала, в телефоне мычала, не можешь говорить-то, Макс пропал, на ресепшене девочки записку передали, не возмутилась. Дождалась когда прошел месяц, на камерах ничего не сохранилось... Можно включать дурочку, очень обеспечена, ничего не видела... Поверю, если пройдем детектор лжи, согласна?»

Я прочитала. Потом еще раз. И мне стало не столько страшно, сколько странно. Я вдруг вспомнила всю эту историю целиком. Воду. То, что я вышла из бассейна совершенно голая и беззащитная. Старуху, которая плакала возле шкафчиков. Свои шлепки, которые я отдала ей, чтобы она могла пройти к воде. Рассыпавшуюся пудру. Пропавшее золото. Крестик, который я якобы должна вернуть. И красные яблоки, которые Старуха принесла мне в конце. И подумала:

Господи. Да в какую сказку я вообще умудрилась вляпаться?

Какие у вас варианты? Что за архетипический сюжет? По чью душу инициация?

вот так видит гпт меня в 60 и в 70 соответственно. А вы пробовали себя виуализировать? делитесь)

Мужчины стареют по-другому. После сорока они начинают звучать. Молодой мужчина ещё старается быть собранным, контролирующим. А потом тело постепенно выходит из-под цензуры.

Мужчины начинают кряхтеть, сопеть, бухтеть себе под нос. Садятся с тяжёлым выдохом, встают со звуком старого дивана. Ночью храпят, посвистывали носом, кашляют утренним рыхлым кашлем курильщика. Подолгу прочищают горло. Шумно втягивают чай. Стонут, натягивая носки. Их организм всё громче комментирует собственное существование.

В молодости кажется, что личность живёт отдельно от мяса. Что есть «я» и есть тело как транспорт. А потом тело показывает другое. Суставы щёлкают. Живот бурчит, газы ищут выход. Дёсны кровят. Мочевой пузырь диктует маршруты и длительность поездок. Сон становится хрупким.
Но душа до последнего отказывается признавать, что живёт внутри биологии. В этом, возможно, и есть главная человеческая драма. Бог создавал человека не как статую, а как временное, шумное, пахнущее, смешное животное, которому зачем-то дали душу. Только вот животное не стыдится физиологии.

Кошка не переживает из-за старения живота. Собака не впадает в экзистенциальный кризис от запаха собственного тела.
А человек одновременно тело и сознание, которое на это тело смотрит. Мы не просто живём. Мы ещё и наблюдаем себя живущими. И когда-то начинаем понимать: тело не подчиняется полностью нашей личности, оно рыгает на гастроскопии, течёт кровью,
хочет секса в неподходящий момент, не хочет секса в подходящий, издаёт звуки, болеет,устаёт.

Внутри при этом живёт идея о себе как о чём-то более высоком, красивом, разумном, контролируемом. Человек хочет быть душой, смыслом, характером, талантом, любовью, идеей. А тело всё время напоминает: «ты ещё и мясо». Отсюда столько сложных чувств вокруг физиологии: стыд, отвращение, контроль, идеализация молодости, культ чистоты, страх старости.

Особенно тяжело людям, у которых идентичность строится вокруг интеллекта, эстетики, контроля, духовности, социальной роли, желания быть «выше животного». Они пытаются «пересобрать» себя как чистый разум: жить головой, контролировать тело, постоянно его «латать», не замечать его потребности, презирать слабость, бояться запахов, выделений, медленности, дряхления.

Но если тело слишком долго воспринимать как позорный контейнер, оно начинает говорить громче: тревогой, паникой, симптомами, усталостью, отвращением, ипохондрией, расстройствами питания.

Все-таки зрелость часто начинается именно там, где человек перестаёт требовать от себя быть бесплотным существом.
Когда видишь собственное тело в зеркале утром, охаешь, но не падаешь в обморок. Потому что это не поломка жизни. Это и есть жизнь.

В сорок два тело вдруг перестаёт быть чем-то личным.

Раньше я смотрела на себя в зеркало как на себя. Теперь всё чаще ловлю себя на том, что рассматриваю в людях не красоту даже, а стадии. Как врач смотрит рентген. Как археолог рассматривает культурные слои.

С этой целью недавно я ходила в общественную баню.
Там старые татарки с крепкими и тяжёлыми телами сидели на мокрых лавках, не стесняясь ничего. Их груди лежали на животах. Волосы редкие, сквозь кожу проступают голубоватые сосуды. У одной апы на бедре темнело старое родимое пятно, похожее на карту небольшой страны. Вторая шумно дышала и поливала себя кипятком. Третья тёрла пятки пемзой с сосредоточенностью монаха.

В общественной раздевалке они распространяли особенный запах. Запах старости невозможно спутать. Он не от грязи, хотя люди часто пытаются объяснить его именно так. Не от бедности и не от лекарств. Это не запах нафталина, времени, старой ткани, таблеток в картонных блистерах, залежавшейся пыли, старого дерева, шерстяной кофты – хотя в таком чувствуется что-то сладковато-тревожное, отвратительное и тоскливое одновременно.

Есть вещество, с так называемым «запахом старости» - соединение под названием 2-ноненаль (2-nonenal). С возрастом кожа начинает выделять больше определённых продуктов окисления липидов, и именно 2-ноненаль даёт тот самый специфический запах, который многие описывают как: затхлый, жирновато-травяной, старой бумаги, влажной ткани.

И вот они сидели с грудями-грушами, чесали волосы, терлись и мазались, и пахли, и пахли…
И всё это почему-то не было уродливым.

Без бюстгальтеров, без фильтров, без спец.света женские тела похожи на старые деревья: перекрученные, мягкие, с дуплами, складками, потемневшей корой.

Я смотрела на них и одновременно видела своё будущее. Вот так однажды моя кожа начнёт стекать вниз, согнется шея, уйдет запах женщины, груди перестанут держать гравитацию.

А когда я ходила на татарский юбилей, я в сотый раз приятно удивилась, что старые женщины умеют и смеяться и плясать.
Тетеньки 80+ с молодецкой удалью танцевали татарские танцы. Медленнее, тяжелее, с уже непослушными коленями.

У одной дрожали руки, у другой почти исчезли губы, провалились внутрь рта, как будто время постепенно втянуло лицо само в себя. Но они, бледные, мучнистые, всё равно выходили в круг и отплясывали под Салавата «салкын чэй». Тело уже разрушалось, а внутри каждой все ещё жила девочка, которая любит музыку.

Все- таки человек не стареет. Стареет оболочка. А внутри всё ещё: стыдно, хочется любви, хочется нравиться, хочется танцевать, обидно, ревниво, смешно.
Только тело уже не успевает за душой.
 
Вернулась после домой, укладываюсь спать. Рядом со мной легла дочь.
От неё пахло подростком. Тёплым сладковатым пОтом, шампунем, немного кислой кожей после улицы. Волосы у корней быстро жирнились. На лбу созревал большой прыщ с белой головкой, наглый, сияющий, как маленький вулкан. Ноги длинные, ещё нескладные. Колени острые. Движения резкие, козьи, как у молодого жеребёнка, который ещё не знает размеров собственного тела.

Во сне дочь дёргалась, вздыхала, чесала нос, ворчала, переворачивалась всем телом сразу, шумно и нерасторопно, как растущее животное.

И я лежала между двумя мирами. Между банной старостью и этим пахнущим гормонами будущим.
Это мое время.

Вы давно смотрели на черепаху?

По мне так жуткое зрелище. Она слишком медленная. У неё нет мимики. Нет привычного «лица». Только древняя биология: влажные глаза, складки кожи, медленное жевание, неторопливое движение головы.

Я недавно ходила в казанский зооботсад с детьми, и дернуло меня посмотреть черепахе в глаза.
Светло-голубые, почти мутные, как разбавленное молоко. С тонкой водянистой плёнкой поверх. Не человеческие глаза и даже не звериные. В них не было личности. Только тихая древняя жизнь, смотрящая сквозь стекло времени.
Черепаха моргнула медленно-медленно, также как старый фотоаппарат закрывает диафрагму.

Мы вышли из террариума. Во дворе сидели старики на облезлой лавке. Маленькие, сгорбленные, в одинаковых тёмных кофтах. Они почти не разговаривали. Просто сидели рядом и смотрели перед собой. И у одного из них были такие же глаза.

Водянистые. Светлые. С прозрачной старческой пленкой. Когда он поднимал лицо к солнцу, казалось, будто глаза его медленно заполняются водой.

Неповторимый взгляд. Ещё с детства его боялась.
Бабуля брала меня с собой в поликлинику, и в очереди вокруг сидели одни старики. Они пахли лекарствами, шерстью, чем-то кислым и пыльным. Их тела уже плохо слушались хозяев. У кого-то дрожала голова. Кто-то тяжело сглатывал. Кто-то сидел с полуоткрытым ртом, словно забыл закончить движение.

Но страшнее всего были глаза. Эти бледные выцветшие глаза людей, которые слишком долго прожили внутри собственного тела.

Похоже, старость - это болезнь, при которой человек постепенно превращается в черепаху. Нет, я не про нарратив «мудрой старости с благородной сединой в висках», а про телесное ее проявление: слюна, водянистые глаза, медленные реакции, запах, дрожание кожи, беспомощность. Вот тебе 80, и ты медленно двигаешься, подолгу жуёшь, смотришь мутным взглядом. Становишься древним, почти рептилией.

Противно? Отвращение очень часто охраняет границы Я. Психика говорит: «не подпускай это близко, не становись этим, не впускай это внутрь».
Это и мои страхи: утратить контроль, стать зависимой, стать медленной. И одновременно там есть тень другой вещи: зависть к существованию без человеческой сложности.

Черепаха не строит личный бренд. Старик с деменцией иногда уже не держит социальную маску. А мы всё время пытаемся быть «кем-то».

Реакции брезгливости и ужаса часто возникают у людей с очень сильным сознанием, самоконтролем, интеллектом, внутренней организацией. Их пугает всё, что напоминает:
жизнь вообще-то не обязана быть красивой, разумной и оформленной.
Она может быть: медленной, слюнявой, дрожащей, хаотичной, неэстетичной, но всё равно живой.

Интересный период, когда человеческая форма начинает осыпаться. Когда социальная маска, должности, характер, гордость - всё уходит. Остается просто жизнь. Голая, медленная, уязвимая. Та самая, которую я плохо переваривала в птицах, в паразитах,
в беременном шевелении, в стариках, в черепахах...
Жизнь без человеческого костюма.

Но лично для меня это почти лавкрафтовский ужас: не страх смерти, а страх того, что над человеческой личностью все еще дышит древний океан.

Любовь она такая…

Спали они вместе. Она сперва открывала один глаз, потом другой, некоторое время смотрела на него, затем обнимала всем тёплым телом и сладко зевала ему в лицо. Потягивалась изящно: прогибала спину, трясла ногами. Потом шла на кухню.

Завтракали молча. Он пил кофе и читал новости. Она политикой не интересовалась. Просто сидела рядом и наблюдала.

Потом он собирался на работу. При виде ключей она мрачнела. Ходила следом, мешала одеваться,
- Надо, - объяснял он, чмокал и уходил.

Когда дверь закрывалась, она несколько минут сидела в прихожей. Потом возвращалась в комнату и - на диван. К вечеру она начинала ждать. Сначала подходила к окну. Потом к двери. Снова к окну. Прислушивалась. Из сотни шагов на лестнице она безошибочно узнавала его. Ключ ещё только касался замка, а она уже неслась встречать. Они шли гулять. Медленно, размеренно, в любую погоду.

Вечером она лежала рядом - тёплая, сытая, довольная. Не требовала поговорить. Не спрашивала, любит ли он её. Не хотела в отпуск, ресторан и на Бали. Не собиралась искать себя, потому что прекрасно знала, где находится.

Он гладил её по голове и думал: зачем мужчине женщина, когда есть сука?
Тем более породистая.

Моя подруга поехала в Стамбул. Первые два дня она добросовестно смотрела мечети, гладила упитанных котов и ела пахлаву, а на третий день поехала в IKEA.

Сколько людей до сих пор оплакивает Икею. Она была обещанием, что человек может жить не среди вещей, доставшихся от мёртвых родственников, а среди вещей, которые выбрал сам. Пусть из прессованных опилок. До нее русский человек жил в интерьере, составленном историей. Потом она пришла и сказала: выброси это. И русский человек, потрясённый такой интимной дерзостью, выбросил.
IKEA научила нас, что дом можно не терпеть, а устраивать.

Что простыня может подходить к пододеяльнику. Что у мусора бывает отдельное симпатичное ведро, у ложки собственный лоток, у свечи прекрасный стеклянный подсвечник. Что жизнь улучшается не только от великих свершений, но и от энергоемко организованной кухни, хороших доводчиков, от удобного крючка для полотенца.
Даже самый криворукий мужик, которому от рождения было дано только лежать на диване и критиковать устройство государства, мог прилагающимся шестигранником собрать шкаф из IKEA.

А еще каждая семья ела фрикадельки. За окном дорожала нефть, дешевел рубль, выбирали, переизбирали, запрещали, разрешали и снова запрещали. Но фрикадельки лежали на белой тарелке - круглые, румяные. Рядом желтело картофельное пюре, темнел брусничный соус, и мир ещё держался на простых человеческих ценностях.

Можно было не любить IKEA, презрительно называть её мебель картонной, а покупателей стадом. Но для многих из нас именно эти картонные шкафы стали декорациями нашей взрослой жизни. Мы въезжали в свои первые квартиры, выбирали одинаковые чашки, ссорились над инструкцией к кровати, мирились уже на собранной кровати и производили на ней детей, которым потом покупали деревянную железную дорогу.

Так вот, моя подруга поехала в Стамбуле в IKEA, как люди приходят к бывшим возлюбленным: якобы забрать книгу, зарядку и резинку для волос, хотя прекрасно понимают: ничего им не нужно, кроме подтверждения, что прошлое действительно существовало.
Вот они, знакомые жёлтые сумки. Вот стрелки на полу. Вот комнаты с заботливо раскрытой книгой, клетчатый плед и две чашки, будто хозяева только что вышли и скоро вернутся. Она шла по этим комнатам и узнавала вещи.

И плакала.
Она плакала по прежней жизни, в которой можно было всерьёз размышлять, подходят ли серые салфетки к голубым тарелкам. По будущему, которое представлялось длинным, мирным и обставленным в светлых тонах сканди. По наивной уверенности, что самое страшное, что может случиться с домом - это неправильно просверленная стена.

Мы приручали жизнь - медленно, упрямо, по одной полочке. Нам казалось, если у каждой вещи будет своё место, то и у нас оно тоже будет.
А потом случилась история. Прошла грязными сапогами прямо по светлому ковру. Села за наш стол. И сказала, что отныне всё мелкое должно умолкнуть перед великим, и пора перестать жаловаться на пустяки. Потому что человеческая жизнь рядом с ним всегда недостаточно велика. Человек тоскует именно по пустякам: по знакомой чашке, по дешёвой полке, по фрикаделькам, одинаковым в любую погоду и при любом курсе валют.

Что говорить себе, когда у тебя отнимают налаженную взрослую жизнь?
Назвать потерю потерей. Не стыдиться её масштаба. Не позволять никому объяснять, что твоя боль слишком мелкая на фоне великого. Великие события вообще охотно пожирают частное горе, а потом ещё требуют благодарности за историческую значимость.

Я несмотря ни на что продолжаю устраивать свой дом. Меняю бокалы и текстиль к сезону. Зажигаю свечи. И завтра, собирая стеллаж на балкон, я буду пользоваться шестигранником - маленьким инструментом мирного человека.

Человек, пока собирает стеллаж, всё ещё верит в будущее.

У нас жила белая кошка Дуся.

Мама принесла её с улицы, как притаскивала в дом дохлые фикусы, сломанный (но ведь хороший!) комод, кучу подруг, чужих детей на выходные и мужчин с трудной судьбой. Мужчина с трудной судьбой у неё уже был - папа, поэтому в тот раз она ограничилась кошкой.

Дуся бросилась маме под ноги возле магазина. Не подошла, не потёрлась, не попросила - именно бросилась, эта маленькая белая инвалидка (отбитые ноги), решившая погибнуть под колёсами единственного человека, способного её спасти. Так у нас появилась Дуся.

Она прожила с нами 16 лет, любила маму, кусала нас и ненавидела папу.

Папа тоже её ненавидел.
Это была большая, взаимная, деятельная ненависть - не та ленивая неприязнь, при которой две стороны просто стараются не встречаться на кухне. Папа и Дуся были друг другу по-настоящему интересны. Они следили за передвижениями противника, устраивали засады, изучали слабые места и никогда не упускали случая причинить мелкий, но запоминающийся ущерб.

Папа называл Дусю белой заразой, шугал её тапком и кричал:
- Пошла вон отсюда!
Дуся уходила.
Она вообще была понятливой кошкой. Ей достаточно было один раз объяснить, что её не любят, и она немедленно приступала к ответным мероприятиям.

Дуся была чрезвычайно нетерпима к невзаимности. Некоторые женщины годами живут с холодными мужчинами, стараются заслужить любовь, худеют, готовят, покупают кружевное бельё и разговаривают с психологом. Дуся такими глупостями не занималась.

Она ссала папе в тапки.

Выбирала только его. Наши тапочки стояли рядом, но Дуся проходила мимо них с достоинством хирурга, который знает точное расположение опухоли. Она находила папины, усаживалась над ними, слегка прикрыв глаза, и совершала акт восстановления справедливости.
Папа утром всовывал ногу и кричал.

У папы был органайзер - телефоны нужных людей, адреса, дни рождения, какие-то суммы, фамилии, записанные гелевой ручкой. В те времена потеря органайзера означала социальную смерть. Однажды Дуся написала на него.

Чернила поплыли. Фамилии растворились, телефоны смешались, шестёрки превратились в восьмёрки, восьмёрки - в жирных синих пауков. Заместитель директора соединился с сантехником, стоматолог - с любовью юности, а номер какого-то особенно важного Виктора Павловича исчез навсегда.
Папа держал мокрый вонючий органайзер двумя пальцами.
- Я её убью.
 - не кричи на женщину – парировала мама

Потом в папиных ботинках стали появляться рыбные кости. Не мягкие объедки, а отборные острые хребты с иглами, тщательно уложенные поперёк носка.
- все-таки убью эту сволочь!
Мама возражала:
- нельзя бить кошек!
 
Мама тоже не бездействовала. Она мстила папе тихо, хозяйственно, без порчи имущества. Её месть была встроена в быт и потому почти неуловима.
Кошки ели из таких же, как и все тарелок, мама могла слегка ополоснуть кошачью миску под краном и налить в нее папе суп.
Если в миске оставалось несъеденное, она перекладывала его в папину порцию.
- Не пропадать же добру, - говорила мама.

Папа ел. Мама смотрела. Внешне это был обычный семейный ужин. Мужчина хлебал суп. Белая кошка сидела под столом и облизывалась. Только посвящённый мог бы понять, что перед ним не быт, а древний обряд унижения врага, исполняемый жрицей с половником.

Хорошо, что папа ничего не знал. Он вообще многое не знал о собственной семейной жизни. Ему казалось, что он главный, потому что он громче всех кричал. Мама не спорила. Женщине, способной накормить мужа из кошачьей миски, нет необходимости спорить о власти.

И вот однажды мама принесла домой вторую кошку, тоже белую. Никаких семейных советов не проводили. Папе не сообщили.
Кошки заключили соглашение о разделе территории. Дуся получила кухню, коридор с ботинками и папины вещи. Новенькой досталось всё остальное.

Несколько месяцев папа ничего не замечал. Он видел белую кошку на кухне. Потом белую кошку в коридоре. Потом белую кошку в ванной. Иногда ему казалось, что Дуся стала двигаться удивительно быстро. Только что сидела возле холодильника, и вот уже выглядывает из комнаты. Иногда хвост у неё был белый, иногда сероватый. Папа хмурился, протирал очки, но до настоящего подозрения дело не доходило. Человек готов объяснить многое, лишь бы не признать, что жена тайно удвоила ненавистное ему существо.

Мама вела себя безупречно.
 - кошара твоя какая- то странная
- Тебе кажется.
- А хвост у неё раньше был другой.
-Ты хоть иногда смотришь на тех, кто с тобой живёт?

После этого папа чувствовал себя виноватым и замолкал. Так вторая кошка не только поселилась в квартире, но и постепенно стала доказательством его невнимательности, чёрствости и общего морального неблагополучия.

Когда случилась развязка - две белые кошки одновременно вошли на кухню - папа перестал жевать. Сначала на нём появилось недоверие. Потом страх. Потом то страшное одиночество, которое охватывает человека, когда привычная действительность внезапно раздваивается, а все окружающие ведут себя так, будто ничего особенного не происходит.
В тот вечер папа впервые по-настоящему усомнился в устройстве мира и собственном месте в нём. Возможно, он вспомнил, как Дуся одновременно оказывалась в ванной и на кухне. Как менялся её хвост. Как она то толстела, то худела. Как домашние странно улыбались, когда он говорил, что кошка ведёт себя необычно.

Мама спокойно помешивала суп. На её лице лежало выражение добродетельной женщины, которая всю жизнь только и делала, что спасала несчастных животных и терпела мужскую неблагодарность.
Конечно, это был настоящий газлайтинг. Но тогда мы таких слов не знали. Мы просто сидели тихо и смотрели, как папа медленно сходит с ума.
А две белые кошки сидели перед ним рядом - одна настоящая, другая тоже - и ждали, когда он доест свой суп из их тарелки.

Две реальные встречи случайно встали рядом и обнаружили общий нерв. Обе оказались про «маленького человека», только не в привычном социальном смысле, а одновременно телесном, психологическом и почти мифологическом.

Около вас есть «маленький человек»?
А вам какую самую неожиданную встречу устраивала жизнь?

Роковой зонт
В тот дождливый вечер Гуля шла в филармонию.
Вернее, «шла» - слишком мирное слово. Шли другие женщины: тонкие, сухие, застёгнутые на маленькие пуговицы. Они заранее сдавали пальто, поправляли перед зеркалом губы и садились на свои места с тем тихим достоинством.

Гуля неслась.

На ней было мокрое пальто. За спиной подпрыгивал рюкзак, набитый вещами, в руке она держала длинный чёрный зонт с деревянным крючком.
Первый звонок она услышала в гардеробе. Второй - когда обнаружила, что положила номерок не в тот карман. Третий застал её перед дверью зала.

Свет уже гас. Место Гули находилось, разумеется, посередине ряда. Так всегда бывает с крупными опоздавшими женщинами: у них не бывает билетов у прохода. Судьба любит посмотреть спектакль ещё до того, как поднимется занавес.
Гуля повернулась к сцене спиной и начала пробираться боком.
- Простите… Извините… Можно?.. Простите…

Публика вставала неохотно. В темноте поблёскивали очки, шуршали платья, втягивались животы. На коленях у людей лежали программки, сумочки и тщательно приготовленное достоинство. Гулино достоинство болталось за спиной в виде рюкзака и поочерёдно било каждого по лицу.
Она прошла уже половину ряда, когда зонт за что-то зацепился. Гуля потянула его к себе. Что-то пискнуло. Она решила, что задела сумку. Или ремешок. Она потянула сильнее. Писк превратился в визг. Гуля замерла, но только на мгновение. Возможно, музыка уже началась. Современные композиторы нынче нервные.

Однако публика вокруг почему-то заволновалась.
- Женщина! - прошипели сзади.
Гуля продолжала двигаться.
- Женщина, стойте!
Она прибавила шагу. Ей показалось, что её торопят.
- Да держите же его!
За спиной происходила возня. Крючок зонта всё ещё удерживал добычу, но Гуля, занятая собственными ногами, чужими коленями и рюкзаком, который жил отдельной жизнью, упорно продвигалась к своему месту.

Гуля наконец обернулась.
В полумраке она увидела маленького человека в безупречном сером костюме. На нём была белоснежная рубашка, лакированные ботинки и чёрная бархатная бабочка. Он был действительно очень маленьким. Его ноги не доставали до пола и до происшествия, вероятно, мирно покачивались над паркетом. Теперь одна из них была задрана. Штанина съехала, обнажив полосатый носок и блестящий ботинок. За этот ботинок Гулин зонт и подхватил его своим деревянным крюком.

Гуля тащила лилипута.

Он уже наполовину съехал с кресла. Женщина справа держала его под мышки, мужчина слева - за лацкан пиджака. Сам он вцепился в подлокотники, сучил ногами и издавал тот самый пронзительный звук.
Несколько секунд они с Гулей смотрели друг на друга. Теперь от прежнего великолепия мало что осталось.
Бархатная бабочка съехала набок. Волосы растрепались и встали над ушами двумя возмущёнными крылышками. Лицо налилось густой свекольной краской. Выпуклые глаза закатились, так что белки засверкали в темноте, а изо рта вывалился пухлый мясистый язык и лёг на щёку, словно тоже пытался спастись.

- Ой, - сказала Гуля.
Она наклонилась и сняла крючок с его ноги.
Соседи водрузили его обратно в кресло, расправили пиджак и усадили как маленького низложенного короля. Женщина справа пригладила ему волосы. Мужчина слева проверил, цел ли ботинок. Ещё кто-то погрозил Гуле кулаком.
- Извините, пожалуйста, - прошептала она.

Лилипут не ответил. И в эту самую минуту оркестр грянул первые аккорды.
Дирижёр взмахнул руками. Скрипки взвились, медные трубы загудели, литавры объявили о конце старого мира. Публика разом отвернулась от Гули и пострадавшего, потому что искусство тем и отличается от жизни, что за него уже заплачено.
Гуля добралась до своего места и села.
Музыка была прекрасна. Она рассказывала о судьбе, о роке, о человеческой борьбе, о мрачной силе, которая хватает маленького невинного человека и тащит его , пока все и вся пытаются удержать. Гуля старалась не проводить параллелей.

В антракте вспыхнул свет, публика ожила. Люди вставали, расправлялись, тянулись к выходу за шампанским и бутербродами с икрой. Гуля не шелохнувшись сидела, прижав колени друг к другу. Зонт лежал под креслом. Рюкзак стоял на коленях. Она была собрана, безопасна и почти не занимала места.
Выйти из зала она не решалась. Боялась снова пройти мимо него.

Вдруг во второй раз это уже считалось бы не случайностью, а ухаживанием.

В какой ночи, бредовой, недужной, какими Голиафами я зачат – такой большой и такой ненужный?
 
В фитнес-клуб я пошла посмотреть на мужчин. С антропологическим любопытством.
Мне всю жизнь попадались мужчины среднего размера. Нормальные, стандартные, выпущенные большими партиями. Возле меня они почему-то быстро начинали казаться хрупкими.
Я высокая, крупная, с плечами, бёдрами и тем особым экстравертным размахом, который невозможно скрыть даже в чёрном. Меня всегда было много. В детстве - дылда. В юности - каланча. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется. Позже, когда люди научились выражаться деликатно, крупная, статная женщина. Статная женщина - это дылда, которой исполнилось сорок.

Рядом со мной мужчины мельчали не только телом, но и духом. Сначала смотрели с интересом, потом начинали втягивать живот, вставать на носки и рассказывать, сколько они зарабатывают. Один всё время держал меня за руку, словно боялся, что я поднимусь и унесу его в гнездо. Другой просил не надевать каблуки. Третий уверял, что высокий рост для женщины – это минус, хотя я его об этом не спрашивала.

Мне хотелось встретить равного.

Не в смысле духовного развития - хотелось простого, телесного равенства: чтобы мужчина занимал место. Чтобы у него были плечи, спина, ноги. Чтобы рядом с ним я не чувствовала себя портовым краном или боингом. И я отправилась туда, где, по моим представлениям, водились большие мужчины: в дорогой фитнес-клуб.

Они действительно там водились.
Ходили по залу стадами, пили что-то из огромных бутылок и имели такие руки, будто каждый лично задушил по медведю. Их майки трещали на груди. Их шеи начинались прямо от ушей. Они поднимали железо, бросали железо, кричали и смотрели на себя в зеркало с нежностью, которой мне не оказывал ни один мужчина. Я смотрела на них и думала: вот. Наконец-то. Подходящая весовая категория.

Через месяц я поняла, что атлетические мужчины нравятся в основном самим себе.

Они приходили в клуб не знакомиться, а служить культу собственной ягодицы. Между подходами они фотографировали плечо. После тренировки обсуждали белок. Если бы к ним спустилась обнажённая Афродита, они попросили бы её отойти от зеркала.
Оставалась зона джакузи.

Там человек был вынужден хотя бы ненадолго оставить гантели, телефон и представление о собственном величии. Там вода размягчала мышцы, хлор уравнивал запахи, а пузырьки придавали происходящему лёгкую непристойность. Все сидели почти голые, мокрые и временно честные.

Я пошла в джакузи вечером, после тренировки.
Оно было почти пустым. В дальнем углу сидел мужчина. Я заметила гладкие тёмные волосы, тонкое лицо, узкие плечи и решила, что он худенький. Худенькие мужчины меня больше не интересовали, поэтому я постаралась на него не смотреть.
Это очень женская форма высокомерия: усиленно не смотреть на человека, чтобы он непременно заметил, как сильно ты на него не смотришь.
Я села напротив. Он был странноватый. Я подумала, что он музыкант. Или ювелир. Его ноги и руки скрывала пена. Мои тоже. Под водой все люди устроены приблизительно одинаково, особенно если не вглядываться.
Он один раз посмотрел на меня.
Взгляд у него был спокойный и оценивающий. Не восхищённый, не испуганный, не тот торопливый мужской взгляд, который пробегает по женщине, как вор по чужой квартире. Он посмотрел медленно, без суеты, и слегка приподнял бровь.
Я расправила плечи, провела рукой по мокрым волосам. Он чуть заметно улыбнулся.

Бурление прекратилось. Мы одновременно упёрлись руками в бортик и встали.
Сначала из воды поднялась я. Плечи, живот, бёдра. Моё большое, белое, мокрое тело восходило над джакузи медленно и торжественно, как новый материк. Вода стекала по нему ручьями. Купальник разбух до предела.
Одновременно напротив начал движение он. И всё никак не поднимался. Я ждала продолжения. Продолжения не было. Он стоял в воде во весь рост и оказался мне по пояс.

Передо мной стоял лилипут.
Маленький, стройный, прекрасно сложенный мужчина. Узкие плавки. Тонкие ноги. Немного вогнутая грудь. Золотая цепочка. Всё при нём - только в другом масштабе.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Он - снизу вверх. Я -  сверху вниз.
Я почувствовала себя огромной.

Не просто высокой или крупной. Я была Гулливером в купальнике. Северной богиней, случайно зашедшей помыться к смертным. Если бы я протянула руку, то могла бы взять его под мышки, вынести из воды и поставить сушиться на полотенце.
Самое ужасное - он был красив. У него был прямой нос, тёмные глаза, сильные руки и совершенно взрослое мужское выражение лица. Только теперь это лицо находилось возле моего живота.
Я втянула живот. Он поднял бровь.

И вдруг я поняла, что всё это время он прекрасно знал, что произойдёт. Сидел в воде, смотрел на меня, слегка улыбался и ждал момента истины.
Это было его джакузи, его сцена, его маленький, безупречно поставленный спектакль.
Я поднялась по ступенькам, завернулась в полотенце и обернулась. Он всё ещё стоял в джакузи. Маленький, мокрый, насмешливый. Смотрел на меня без страха и без той привычной мужской просьбы стать пониже, потише, полегче.
Впервые в жизни мужчина был мне по пояс - и при этом совершенно не казался маленьким.

Маленькой почему-то чувствовала себя я.

В 13 лет у меня была подружайка - Экзема Невротическая. Красиво звучит, правда? Как Элеонора Невмержицкая почти. Она была со мной целых три подростковых года.

Прилипчивая такая. Схватила меня за руку – и не отпускает. Но незаразная. Это я всем сообщала с разбегу, потому что больше всего на свете меня волновало, не заражу ли я кого-то собой.

Я стеснялась всей себя (высокая худая девочка, белая, как комар, ноготь-урод), но больше всего стыдилась неловкой, праздной левой руки, на которой Э. расположилась. Некрасивая подруга всегда бросает тень и на твою честь тоже, так ведь?

В ровные периоды Э. была бледная, поросячье-розовая, сухая, спокойная, сморщенная. Но стоило приблизиться контрольной, экзамену, важной оценке - вспыхивала яростью и одевалась в багровое, яркое, мокрое. Слизистая, отечная, с крупными жидкими пузырьками, моя рука в эти периоды выглядела так, будто её ошпарили. Да я сама была тогда ошпаренная жизнью и взрослением.

Лечение было незамысловатое, как и те, собственно, времена. Цинковая мазь и кипяток.
-Держите руку под очень горячей водой, пока терпит, - говорили дерматологи с выражением спокойного садизма, узаконенного медициной.

Я держала, пока кожа не переставала быть кожей. Пока боль не переходила в странное онемение и даже оцепенение.
Экзема подсыхала, затягивалась корочкой. Дальше начиналась самая важная часть - не разгибать запястье. Потому что если разогнёшь – корка трескается. Из трещин сочится сукровица. Экзема плакала, но без звука.
Иногда я не могла уснуть. Лежала и дула на гнойные корки. Это был не зуд. Это было ощущение ожога, но не кожного. Ожога души.

Страна уже катилась в пропасть, родители пили беспробудно, ходила я в дырявых ботинках, на завтрак пила воду из-под сваренных вчера дешевых пельменей, на учебники деньги не сдавала.
Мир был тогда ко мне враждебен, и даже этот мир сжимался. Меня болтало посреди жизни, ныла и зудела бесприютная неумелая душа.

"Из-за вас я посмешище, глупые вы, мерзкие, уродливые" – хотелось крикнуть мне самым близким людям, но молчала и глотала. В меня вложили любовь и ненависть, страх и тоску, жалость и стыд, а слов не дали: украли речь, запечатали рот, наложили железные засовы и выбросили ключи. В груди вертелся колючий шар, невысказанные слова пузырились на губах, размазывались слезами.

Анатомически кожа - та же нервная система, только вывернутая наружу, кожа-граница. То, чем мы отделяем себя от мира.
Я была подростком, которому нельзя злиться, отказываться, проваливаться, быть слабым.
Кожа не выдерживала там, где психике запрещено реагировать. Экзема вспыхивала, когда тело говорило раньше рта: я горю. Огонь ярости разъедал меня изнутри, находя выход через кожу.

"Ты злишься но молчишь, поэтому я злюсь вместо тебя", - кричала мне Э. "Я – твоя тень. "Я  - ярость, страх, беспомощность, которые нельзя никому адресовать".

В трансперсональном смысле Экзема -  это инициация через кожу, а кипяток, которым я поливала свою бедную руку - ритуал. Жестокий, но символический. Как в древних практиках очищения огнём. Я сама себя «обжигала», чтобы остаться функциональной.

Экзема ушла к шестнадцати. Как уходят обиженные подруги - без прощаний. Но я знаю: она не исчезла. Она сменила форму.
Благодаря ей я научилась чувствовать границы другого, читать тело, видеть, где человек горит, даже если кожа у него целая.
Иногда болезнь - это не поломка, а способ не сгореть целиком.
И если честно, лучше уж рука, чем душа.

Всю неделю мы готовились прирасти в деньгах.
Не заработать - это звучало бы грубо, по-пролетарски. Именно прирасти, как прирастает капитал и территория – мягко и органично.

Нас было трое: три образованные женщины помогающих профессий, которых жизнь научила помогать всем, кроме собственного банковского счёта. Поэтому перед лекцией мы решили немного пофеячить.

Мы задавали друг другу вопросы. Сколько ты хочешь получать, если не притворяться скромной? Два миллиона. Миллион. Пятьсот тысяч, но чтобы стабильно.
На что потратишь? На путешествия. На дом у реки. На клининг, водителя, хорошую медицину, образование детям, красивую одежду и право не мыть машину собственными руками.

Желания у нас были простые, почти монашеские. Никто не попросил золотой унитаз, остров с ручными павлинами или молодого флориста, который каждое утро молча выкладывает пионы вдоль супружеского ложа. Мы хотели всего лишь денег, времени и чтобы кто-нибудь другой, наконец, проверил у детей математику.

Для усиления денежного потока заказали роллы и открыли шампанское. Деньги любят лёгкость, решили мы, обмакивая лосося в соевый соус.
Мы чревоугодничали, смеялись и вытаскивали наружу свои финансовые блоки. Блоки были крупные, породистые, с хорошей родословной. У одной большие деньги требовали тяжёлого труда. У другой - немедленно превратиться в грамотного инвестора. У меня они почему-то превращали человека в мудака, которого все ненавидят.
Каждый блок мы торжественно расколдовывали новым разрешением. Получалось убедительно. Шампанское согласно шипело.

Ну, поехали.

Я впервые оставила детей одних так надолго. Они закрыли за мной дверь подозрительно спокойно, словно давно ждали, когда мать, наконец, отправится разбираться со своими денежными блоками и перестанет разбираться с их читательским дневником.

Мы были нафуфыренные. Губы накрашены, лица выглажены косметикой, вколотый ботокс добросовестно удерживал лбы от ненужных сомнений. Мы выглядели как женщины, которым сейчас объяснят, где лежат деньги, и они немедленно туда пойдут.

Лекция проходила в Храме Цифрового Просветления - модном в Казани пространстве из стекла, металла и человеческих амбиций. Был полный солдаут.

Гуру говорил о духе, о вере, о благости. Потом выяснилось, что удовольствия - пустышка. Мы гоняемся за путешествиями, ресторанами, красивыми вещами и прочей косметологией души только потому, что внутри у нас зияет недостаток духовности.

Мы переглянулись.Всего час назад мы подробно записали, что одна из нас хочет дом у реки, вторая - путешествия, а я - Mercedes, клининг и еду с доставкой. Теперь оказалось, что это не финансовые цели, а симптомы внутренней пустоты. Особенно водитель. Видимо, в духовно наполненной женщине дети сами перемещаются между школой, английским и бассейном, силой материнской молитвы.

Потом гуру заговорил о животных. О том, как плохо люди поступают со скотом. Из денежного роста мы незаметно переехали в убойный цех. Роллы внутри меня затихли. Лосось, съеденный перед лекцией, вероятно, уже писал заявление в кармический суд. Я подумала: хорошо, что не взяла роллы с копченой курицей. У птичек смерти совсем не благостные.

Мы пришли узнать, где взять деньги. Нам объяснили, почему хотеть их нехорошо.
Это всё равно, что прийти к диетологу и услышать подробную лекцию о грехе наличия рта.
Обратно мы ехали тихие, присмиревшие, с чувством собственной ничтожности. Три духовно недоразвитые женщины возвращались к детям, кредитам, работам и немытой машине.

Дома выяснилось неожиданное. Дети были живы, никто не поджёг занавески, не ушёл в секту и даже не прислал мне 15 сообщений с вопросом, где лежат носки. Они прожили без меня целый вечер спокойно, самостоятельно, почти оскорбительно хорошо.
Я уходила из дома за знаниями о деньгах, а вернулась со знанием о свободе.Оказалось, мне уже можно)
Этого гуру, конечно, не говорил, но вывод такой, и он точно стоит цены входного билета.

И если уж мне предлагают думать о великом, я согласна.

Но думать о великом я хочу в Mercedes.

Любовь с чёрного входа

Обычно любовь входит через глаза.

Сначала мужчина смотрит на женщину, женщина смотрит на мужчину, дальше полагаются белое вино, влажный блеск губ, случайное касание запястья, такси, дождь…

К Ларисе любовь вошла через ж…пу.

В 40, имея мужа, двоих детей, две ипотеки на семью, и значительный опыт сложных человеческих отношений, Лариса могла предположить многое. Но не то, что главным романтическим событием года станет палец проктолога.

Проктолог был аккуратный.
Это выяснилось сразу. Он аккуратно поздоровался, аккуратно выслушал, аккуратно задал вопросы о стуле, крови и ощущении инородного тела, то есть за первые четыре минуты проявил к внутреннему миру Ларисы больше интереса, чем муж за последние четыре года.

Вопросы были интимные. Не те, которые задают на первых свиданиях, но, если подумать, гораздо более честные: как часто испражнения, какого цвета, больно ли и давно ли это.

Затем многообещающее:
- Раздевайтесь ниже пояса и ложитесь на левый бок.

Надежды на романтическое развитие не осложнялись наличием кушетки, одноразовой пелёнки и плаката с изображением прямой кишки в разрезе. Даже способствовали.

В смотровой Ларисе выдали специальные трусы. Они были нежно-голубые, прозрачные и с прорезью сзади. В них нельзя было выглядеть соблазнительно даже при очень большом таланте.
Лариса посмотрела на себя в зеркало. Спереди женщина. Сзади обстоятельства.

Она легла на бок, подтянула колени и почувствовала, что достигла предела открытости миру.

- Может быть немного неприятно. Постарайтесь расслабиться.

Лариса чуть не рассмеялась. Последние пятнадцать лет ей предлагали собраться, не выдумывать, говорить тише, меньше есть, больше зарабатывать и не клепать никому мозги. Расслабиться ей не предлагал никто.

Доктор осторожно ввёл палец. Где-то в эту секунду, между сфинктером и сердцем, образовался новый нервный путь.
Учёные о нём не знали. На анатомических плакатах его не рисовали. Но он существовал: тонкая золотая нить, проходящая через кишечник, диафрагму и все Ларисины неслучившиеся свидания прямо к тому месту, где уже много лет хранилась любовь - сухая, свёрнутая, как забытая курага в кухонном шкафу.

Мужчина прикасался к ней и следил, не больно ли. Не торопился. Не раздражался. Не говорил: «Опять начинается». Не объяснял, что она сама виновата. Не кривился. Не брезговал.

«Вот он», - отчётливо подумала Лариса. Никогда ещё судьба не подавала ей знаки настолько буквально.

Потом доктор осторожно вынул палец, и Лариса пережила первое расставание.
Осмотр продолжался не больше минуты. Для доктора это была обычная манипуляция. Для Ларисы - короткий, но насыщенный роман.

Доктор говорил о воспалении, свечах и о ванночках с ромашкой. Но Лариса уже почти не слышала. Внутри неё цвели сады, бил прибой, летали белые птицы. Доктор говорил: «дважды в день ректально», а она думала о совместной старости.

Через три минуты после этого она выбрала им дом. Небольшой, светлый, с террасой. Он возвращается с работы, моет свои аккуратные руки и обнимает её сзади.

На ужин Лариса купила персики.
Крупные, тёплые, с розовым румянцем и нежной бахромкой. Она долго держала персик в руке, задумчиво поглаживая большим пальцем по бархатистому боку, а потом рассердилась на символизм и съела.

Вечером Лариса написала доктору сообщение (сердце ударялось о рёбра, отскакивало и бежало по комнате).
- Спасибо вам за редкую деликатность. Вы мне понравились не только как врач.
Доктор ответил почти сразу:
-В плане лечения -пожалуйста. В плане личного я не имею такой цели.

Так профессионально ей ещё никто не разбивал сердце. Точность формулировки. Безболезненность процедуры. Минимальная травматизация окружающих тканей.

Лариса заплакала. Не по доктору - хотя немного и по нему. Она плакала по дому с террасой, по мужским рукам, которые касаются и не делают больно. По себе, годами жившей так, будто нежность выдаётся только по медицинским показаниям, строго по записи, после предъявления паспорта и полиса.

Она плакала потому, что несколько минут профессиональной бережности оказались похожи на любовь сильнее, чем всё, что называлось любовью в её доме.

Доктор был ни при чём. Он всего лишь обнаружил любовь при пальцевом исследовании.
Прогноз благоприятный.
Лечение не требуется.
Рекомендованы свидания, мужское внимание, уважение к телу и персики по сезону.

Что ж. Выход любовь нашла.
Пусть и через ж…пу.

Странное время.

На экраны возвращаются привидения - люди, которыми страшно оказаться.

Классика снова в моде потому, что старые тексты хранят то, что современная культура долго пыталась вытеснить: ярость, одержимость, ревность, зависимость, тёмную любовь.

«Грозовой перевал» снова пришёл к зрителям и вызвал отклик. И кажется, пришёл очень вовремя. Готический роман вообще расцветает не тогда, когда людям хорошо и спокойно, а в эпоху трещин.

Мои мысли о фильме ↓

https://nadpo.ru/academy/blog/psikhologicheskiy-razbor-grozovogo-perevala/