В сорок два тело вдруг перестаёт быть чем-то личным.

Раньше я смотрела на себя в зеркало как на себя. Теперь всё чаще ловлю себя на том, что рассматриваю в людях не красоту даже, а стадии. Как врач смотрит рентген. Как археолог рассматривает культурные слои.

С этой целью недавно я ходила в общественную баню.
Там старые татарки с крепкими и тяжёлыми телами сидели на мокрых лавках, не стесняясь ничего. Их груди лежали на животах. Волосы редкие, сквозь кожу проступают голубоватые сосуды. У одной апы на бедре темнело старое родимое пятно, похожее на карту небольшой страны. Вторая шумно дышала и поливала себя кипятком. Третья тёрла пятки пемзой с сосредоточенностью монаха.

В общественной раздевалке они распространяли особенный запах. Запах старости невозможно спутать. Он не от грязи, хотя люди часто пытаются объяснить его именно так. Не от бедности и не от лекарств. Это не запах нафталина, времени, старой ткани, таблеток в картонных блистерах, залежавшейся пыли, старого дерева, шерстяной кофты – хотя в таком чувствуется что-то сладковато-тревожное, отвратительное и тоскливое одновременно.

Есть вещество, с так называемым «запахом старости» - соединение под названием 2-ноненаль (2-nonenal). С возрастом кожа начинает выделять больше определённых продуктов окисления липидов, и именно 2-ноненаль даёт тот самый специфический запах, который многие описывают как: затхлый, жирновато-травяной, старой бумаги, влажной ткани.

И вот они сидели с грудями-грушами, чесали волосы, терлись и мазались, и пахли, и пахли…
И всё это почему-то не было уродливым.

Без бюстгальтеров, без фильтров, без спец.света женские тела похожи на старые деревья: перекрученные, мягкие, с дуплами, складками, потемневшей корой.

Я смотрела на них и одновременно видела своё будущее. Вот так однажды моя кожа начнёт стекать вниз, согнется шея, уйдет запах женщины, груди перестанут держать гравитацию.

А когда я ходила на татарский юбилей, я в сотый раз приятно удивилась, что старые женщины умеют и смеяться и плясать.
Тетеньки 80+ с молодецкой удалью танцевали татарские танцы. Медленнее, тяжелее, с уже непослушными коленями.

У одной дрожали руки, у другой почти исчезли губы, провалились внутрь рта, как будто время постепенно втянуло лицо само в себя. Но они, бледные, мучнистые, всё равно выходили в круг и отплясывали под Салавата «салкын чэй». Тело уже разрушалось, а внутри каждой все ещё жила девочка, которая любит музыку.

Все- таки человек не стареет. Стареет оболочка. А внутри всё ещё: стыдно, хочется любви, хочется нравиться, хочется танцевать, обидно, ревниво, смешно.
Только тело уже не успевает за душой.
 
Вернулась после домой, укладываюсь спать. Рядом со мной легла дочь.
От неё пахло подростком. Тёплым сладковатым пОтом, шампунем, немного кислой кожей после улицы. Волосы у корней быстро жирнились. На лбу созревал большой прыщ с белой головкой, наглый, сияющий, как маленький вулкан. Ноги длинные, ещё нескладные. Колени острые. Движения резкие, козьи, как у молодого жеребёнка, который ещё не знает размеров собственного тела.

Во сне дочь дёргалась, вздыхала, чесала нос, ворчала, переворачивалась всем телом сразу, шумно и нерасторопно, как растущее животное.

И я лежала между двумя мирами. Между банной старостью и этим пахнущим гормонами будущим.
Это мое время.