Дочка, как ты, моя хорошая? Как твой день прошёл? Дай я тебя обниму...

Сидишь вот так дома, ждёшь маму - не ту реальную, которую тебе выдало мироздание, а мозгами сотканный образ матери - нежной, принимающей, спокойной, нормальной, обычной...

"В зал не заходить!" - взглядом боярыни Морозовой указывают место на обочине квартиры, но ты-то прошмыгнешь тараканом, проползешь дождевым червём, просочишься, щеку на пол положишь, в щёлочку одним глазом и - смотреть. Это ж дядя А., папин товарищ по волейболу, учитель истории, он мне "Алёнку" ещё дарил и про Ричарда-Львиное-Сердце рассказывал.

Вот она сидит в кресле. Намазюканная, как шлюха, вошедшая в раж. Истомно кладет ногу на ногу. Шэрон Стоун. Выгибает спину, поглаживая и поджимая "уши спаниеля". Что бы не делала, она всегда была похожа на взъерошенного раскрасневшегося клоуна, словно природа создала ее по какому- то цирковому спецзаказу.
Императрица манежа. Вокруг две кошки на бортиках дивана. Эх, им бы обруч горящий...

Вот он у ее колен, волосатые ноги, разливается в трели, мол, муж тебя недооценивает, а Ботичелли по тебе плачет, а я и не смею, и представить не мог, дар небес, моя королева - так бездарно, как в дешевом порно-сюжете.

Вот сволочь, думаю, пьешь с моим отцом водочку, в бане паришься и не паришься. Враг, вражина.

Богиня моя ! (Маме нравится, что она пошла на повышение. Милостиво подаёт августейшую руку.)
Рыцарь закатывает в экстазе глаза, лобызает перста, и хлюпает и чавкает, оставляя флёр перегара.
Рыцарь скидывает свои железные доспехи.

«Толстая Задница»

Рыцарь трогает свой вялый член.
Пробует шутить и развлекать (маму или член?) Смотрит в просторы зала, выключает свет. Разговор тухнет. Силуэты завозились на диване-который-папин, а я под дверью, тоже в позе зю, дыхание спирает, слеза щекочет нос, заползает в рот, там тухнет.
Заплакала в голос, крикнула, нет, крякнула, дрожа в страшной тоске:

Дура.
Дурр-рррра!!!

Кислое бурлит во рту, пенится, отдает предательством и ненавистью, червяками и пельменями, усами рыцаря, железом.

Поднимаюсь,
бью в дверь ногой, боль переносится из груди в стопу.
Так легче, так терпимее.

Лоу-кик
оповещает врага, что пора бы и честь знать. Грязные позорные слова. Затыкаю уши и бегу к себе.

Вот так, девочка, как есть так есть.
Скоро придет мама (враг ретировался) и назовет тебя идиоткой.
Смоет вамп-грим, наденет ночнушку с мишками и ляжет спать. (Блудница, женщина, мать). Ты вдохнешь запах разряженного после войны мира, запах мамы, секса и ночнушки, ещё повоешь, вытрешь слезы и уснёшь.

Во сне ты отвергнешь всех прекрасных рыцарей, скопившихся у твоего принцессиного окна.
Серая зима, вернувшиеся из похода вояки, вонь снятых лат, неприличные слова, застрявшие в усах вместе с остатками еды. Вши, язвы и прыщи под кольчугой, глаза тупого зверя, мимо которого проходишь, холодея: а вдруг кто ощетинится и завопит, тряся багровыми щеками, клацая черными половинками зубов,  – ужас, – все эти рыцари. Бежишь от них, падаешь, ударяешь ногу, просыпаешься - белье хоть выжимай.

Утром вернётся из командировки папа и повезет тебя в травмпункт, потому что больно и опухло, потому что ушиб голеностопа и растяжение, потому что "ниче не случилось, я ногу на физре ударила".