Роковой зонт
В тот дождливый вечер Гуля шла в филармонию.
Вернее, «шла» - слишком мирное слово. Шли другие женщины: тонкие, сухие, застёгнутые на маленькие пуговицы. Они заранее сдавали пальто, поправляли перед зеркалом губы и садились на свои места с тем тихим достоинством.

Гуля неслась.

На ней было мокрое пальто. За спиной подпрыгивал рюкзак, набитый вещами, в руке она держала длинный чёрный зонт с деревянным крючком.
Первый звонок она услышала в гардеробе. Второй - когда обнаружила, что положила номерок не в тот карман. Третий застал её перед дверью зала.

Свет уже гас. Место Гули находилось, разумеется, посередине ряда. Так всегда бывает с крупными опоздавшими женщинами: у них не бывает билетов у прохода. Судьба любит посмотреть спектакль ещё до того, как поднимется занавес.
Гуля повернулась к сцене спиной и начала пробираться боком.
- Простите… Извините… Можно?.. Простите…

Публика вставала неохотно. В темноте поблёскивали очки, шуршали платья, втягивались животы. На коленях у людей лежали программки, сумочки и тщательно приготовленное достоинство. Гулино достоинство болталось за спиной в виде рюкзака и поочерёдно било каждого по лицу.
Она прошла уже половину ряда, когда зонт за что-то зацепился. Гуля потянула его к себе. Что-то пискнуло. Она решила, что задела сумку. Или ремешок. Она потянула сильнее. Писк превратился в визг. Гуля замерла, но только на мгновение. Возможно, музыка уже началась. Современные композиторы нынче нервные.

Однако публика вокруг почему-то заволновалась.
- Женщина! - прошипели сзади.
Гуля продолжала двигаться.
- Женщина, стойте!
Она прибавила шагу. Ей показалось, что её торопят.
- Да держите же его!
За спиной происходила возня. Крючок зонта всё ещё удерживал добычу, но Гуля, занятая собственными ногами, чужими коленями и рюкзаком, который жил отдельной жизнью, упорно продвигалась к своему месту.

Гуля наконец обернулась.
В полумраке она увидела маленького человека в безупречном сером костюме. На нём была белоснежная рубашка, лакированные ботинки и чёрная бархатная бабочка. Он был действительно очень маленьким. Его ноги не доставали до пола и до происшествия, вероятно, мирно покачивались над паркетом. Теперь одна из них была задрана. Штанина съехала, обнажив полосатый носок и блестящий ботинок. За этот ботинок Гулин зонт и подхватил его своим деревянным крюком.

Гуля тащила лилипута.

Он уже наполовину съехал с кресла. Женщина справа держала его под мышки, мужчина слева - за лацкан пиджака. Сам он вцепился в подлокотники, сучил ногами и издавал тот самый пронзительный звук.
Несколько секунд они с Гулей смотрели друг на друга. Теперь от прежнего великолепия мало что осталось.
Бархатная бабочка съехала набок. Волосы растрепались и встали над ушами двумя возмущёнными крылышками. Лицо налилось густой свекольной краской. Выпуклые глаза закатились, так что белки засверкали в темноте, а изо рта вывалился пухлый мясистый язык и лёг на щёку, словно тоже пытался спастись.

- Ой, - сказала Гуля.
Она наклонилась и сняла крючок с его ноги.
Соседи водрузили его обратно в кресло, расправили пиджак и усадили как маленького низложенного короля. Женщина справа пригладила ему волосы. Мужчина слева проверил, цел ли ботинок. Ещё кто-то погрозил Гуле кулаком.
- Извините, пожалуйста, - прошептала она.

Лилипут не ответил. И в эту самую минуту оркестр грянул первые аккорды.
Дирижёр взмахнул руками. Скрипки взвились, медные трубы загудели, литавры объявили о конце старого мира. Публика разом отвернулась от Гули и пострадавшего, потому что искусство тем и отличается от жизни, что за него уже заплачено.
Гуля добралась до своего места и села.
Музыка была прекрасна. Она рассказывала о судьбе, о роке, о человеческой борьбе, о мрачной силе, которая хватает маленького невинного человека и тащит его , пока все и вся пытаются удержать. Гуля старалась не проводить параллелей.

В антракте вспыхнул свет, публика ожила. Люди вставали, расправлялись, тянулись к выходу за шампанским и бутербродами с икрой. Гуля не шелохнувшись сидела, прижав колени друг к другу. Зонт лежал под креслом. Рюкзак стоял на коленях. Она была собрана, безопасна и почти не занимала места.
Выйти из зала она не решалась. Боялась снова пройти мимо него.

Вдруг во второй раз это уже считалось бы не случайностью, а ухаживанием.