Виктор Чалый

Об ненависть разбита лодка быта,
маршрут моей кисти: Ладонь — Кулак.
Глаза боятся, руки в первобытном,
я ставлю подурановику лайк.

Мой город-мотылёк к костру летит,
и, как с гуся вода, стекает кожа,
и всё сгорает, мать его етить!
И я, как часть всего, сгораю тоже.

Да бросьте! Если есть на свете рай,
отсюда максимально удалён он,
и время-коммунальщик вытирает
Царь-фотку на асфальте опалённом

Были взятия, удары,
что осталось нам с тобой?
Тебе шах, а мне нокдаун,
на двоих — шахбокс-любовь.

Ринг и доску мы друг с другом
точно поровну разделим, —
синий угол, красный угол,
ты за чёрных, я за белых.

Ты совсем не знаешь правил,
не поймёшь где слон, где ферзь,
методично разбивай мой
неуместный покерфейс.

Вспышка справа, вспышка слева,
я лицо в канвас уткнул,
замечтал о пешках серых
в фиолетовом углу.

Доброй ночи, сладких снов,
нам оставит этот раунд
пару слабеньких стихов,
тебе мат, а мне нокаут.

Как человеку волк, я покорился миру,
в нём счастье раздают за даром и за так,
купил у нарика ворованную рыбу,
покушал вкусно без больших затрат.

Наложила вето
тут зима на лето,
я всё жду, когда
уже высохнут кастеты
из соплей на кулаках.

Шлю тебе привет
на расцвете сил
и закате лет.
Мне отмыться, принять душ бы,
передышку в передружбе.

Ничего не лечит,
только чёт и нечет,
пол завален лепестками.
Кто ты, кто ты, человечек,
что же, что же между нами?

Между нами тень —
тень оконной рамы
образует плюс,
я боюсь своих желаний,
потому тебя боюсь.

Талдычу я (пять лет прошло)
слова всё те же, тем же лицам.
"Расти большой, не будь лапшой",
— сказал дурак ростку пшеницы.

Обнявшись, серьги не заметил,
чуть мочку не порвал, прости,
как всё же просто больно сделать,
ведь мы хрупки — хрусталь, Хрусteam.

Я даже говорю курсивом,
а ты прямая, как бейсболка,
и так красива, так красива —
не обошлось бы тут без Бога,

нырял он в озере ключиц,
во всех изгибах был замечен.
Поэт неверующий звучит,
как космонавт плоскоземельщик.

"🤮🤮🤮"

У котов любовь по расписанию,
ими дирижирует подснежник,
как удобно, почему и сами мы
не возьмём идею братьев меньших?

Ну, прикинем, можно в понедельник,
чтоб без сыра сделать пиццу,
чтобы я не мог определиться,
о работе думать, о тебе ли?

Может утром ранним, чтоб в трамвае
меня бабки в бабок трамбовали,
пока локоть, что в живот мне впился,
за пространство с бабочками бился.

Мне собраться бы, в себя прийти,
и влюбляться с часу до пяти,
поставить бабочек на таймер,
но влюблённые часов не наблюдают.

К чему время, даты, остальное,
можем их вертеть, менять местами,
мне бы подошла любовь с тобою,
просто не могу другой представить.

Не надо лишних споров, аргументов
и рыскать за душою у меня,
пройди в моих кроссовках пару метров,
поймёшь, что я и вправду уебан.

Каких молитв слагать,
прочесть каким богам,
чтобы всю жизнь скакать
по этим двум слогам?

Я ложился позже,
в темноте его искал,
этот праздник тоже
с сединою на висках.

Год мы подытожим
взрывами петард,
этот праздник тоже
порохом пропах.

До Нового года
три, две, одна...
тридцать два миллиона.

Я рубил сегодня
свиные туши,
представлял,
что рублю людей,
заменял сигареты
дрочкой,
дрочил по пачке в день.

Всё что было святого
отпрянуло давно,
от кнута остались шрамы,
а от пряника говно.

И стишок ни один
не превзойти мне,
из кишок моих сделайте
презервативы
и сами ебитесь.

Моё выступление на всероссийском слэме, поездкой доволен, крутой состав, крутой зал, лучшее в чем я участвовал, спасибо организаторам. Собой тоже доволен, но в последнем перестарался))

Я в жизни тих,
на сцене громок,
громче горна,
который стих
уже прогонит
поршень горла?

Настолько лжив,
предела нету,
нет границы,
так сложно жить,
когда в скелетах
шкаф хранится.

Весь год последний,
каждый день я
брал в кавычки.
Из года смерти
год рожденья,
ну-ка, вычти,

на эту разность
в магазине
что-то купишь?
Дулю с маком,
хуй без соли,
с маслом кукиш.

Не вникнул в суть я,
не вчитался
в жизнь свою,
а на распутье
распустился,
и стою

как вкопанный,
бросок на смывку
провалив,
как будто бы
за дверью лифта
снова лифт.

Закрой дневник,
стихов на сёдня хватит,
ведь сотням книг
не заменить
хорошей драки.

Будь в порядке документы,
были б мы женой и мужем,
я на вахте, ты на вебке,
выживает кто как может.

Тишина, Алтайский лес,
зашумели лесовозы.
Из тебя торчит Lovense,
как опёнок из берёзы.

Пропускаю как обычно
я влюблённых перекличку,
мол: «Люблю тебя» — Я тоже —
«А я больше, больше, больше!».

Разбиваются о рифы
моих зубов эти слова,
я любил, не говорив их,
ты говорила, не любя.

За две щёки уминал
лакомство-лукавство,
ведь контузила меня
нежность фугасная.

Всё проходит, а сегодня
я ничем не томим,
поцелуи Посейдона
мне милее твоих.

С маршрутки сошёл на щебёнку вечером,
тут столько комаров, а мне дать им нечего,
лишь крыши в Городище смогли понять,
насколько обескровлен приехал я.

Вот чайка занырнула, и я нырял там,
где Каму разливает Господь-неряха,
где баржи, извиняясь, тревожат воду,
и черви на крючках всё ведут охоту.

Чтоб бабушку не злить, не играть с огнём мы
в идеале зазубрили язык солёный.
— Посошлиси кусурисить?
— Посошлиси, брасат!

Не маленький уже, мне чуть-чуть за двадцать,
но бабушка прикрикнет — спешу забраться
в кровать, под одеяло, куда тут деться?
Бывает бабье лето и бабье детство.

Чуть крепче на прощание обнял брата,
с щебёнки на маршрутку взошёл обратно.
Как яблоки, погнувшие ветви в августе,
поспели комары
наливные,
красные...

Не скажу откуда вышел
и какой иду тропой,
говорят, что третий лишний,
мне вот кажется второй.