Новая Одиссея заставляет вновь думать о человеческих переживаниях, древних, как сама жизнь, которые на протяжении веков находят в гомеровском сюжете всё новые формы, столь же неисчерпаемые, как океан, по которому Одиссей возвращается домой.

Путь психического изменения пролегает через регрессивные эпизоды и одиночество, психическую деволюцию и демонтаж нарциссических идентификаций, так что на Итаку возвращается уже более сложный и психологически зрелый субъект, индивидуальная трансформация которого включена во внутреннюю поэтическую структуру повествования: коммуникация между внутренними объектами формирует новую этику отношений.

Даже самые ранние тревоги — страх уничтожения, поглощения, утраты психической целостности — получают у Гомера почти зримые очертания. Расщепление и проекция вплетены в приключения столь же прочно, как сами опасности пути.

Уход и возвращение, отсутствие и неопределённость образуют последовательность цезур, внутри которых фрустрация приобретает особое значение. Способность выдерживать отсутствие объекта и связанную с ним фрустрацию создаёт условия для символического мышления; там, где эта способность оказывается недостаточной, беспомощность перед неопределённостью вновь вызывает обращение к всемогуществу.

И действительно, от сцены к сцене мы убеждаемся, что психическое развитие становится возможным по мере того, как объект удаётся сохранять во внутренней реальности, а поиск собственной идентичности постепенно становится поиском другого. И тогда интрасубъектное путешествие имеет своё интерсубъектное продолжение, а в истории Одиссея и Пенелопы можно увидеть прототип жизни вдвоём. Об этом пишет Элена Молинари, предлагая посмотреть на Одиссею как на историю становления пары, проходящей через неизбежные колебания отношений и поиск той степени близости, которую двое способны выдерживать. И тогда Калипсо, Цирцея, Сирены и Навсикая могут быть поняты как парциальные аспекты женственности и различные формы становления пары — симбиотическая близость, эротическое очарование, потребность в подтверждении собственной ценности, соблазн и постепенно открывающаяся инаковость другого. Показательно и то, что на Итаке возможность настоящей эмоциональной близости в долгожданной встрече возникает лишь после признания собственной, прежде скрытой ярости.

P.S. На протяжении поэмы Гомер не раз представляет Одиссея доблестным воином — отважным в сражении, необычайно хитрым и проницательным. Между тем по-гречески его имя несёт совсем другой смысл. Оно восходит к глаголу ὀδύσσομαι — «ненавидеть», «быть предметом ненависти», а также «быть гневливым».