Органный пункт — это длительно удерживаемый или многократно повторяющийся, обычно басовый звук, сохраняющий устойчивость и неизменность, на фоне которого остальные голоса продолжают двигаться и образуют сменяющие друг друга гармонии. Некоторые из них согласуются с удерживаемым звуком, другие вступают с ним в диссонанс и звучат чужеродно, но, поскольку органный пункт обладает сильным тональным воздействием, возвращая гармонию к её корням, в конце гармоническое согласие обычно восстанавливается.

Именно из этой основы развивается музыкальная ткань: выдержанный тон создаёт опорную линию, своего рода остов или центр тяжести, благодаря которому становится возможным формирование полифонической фактуры — в ней отдельные музыкальные линии развиваются, пересекаются, вступают друг с другом в отношения и создают общую фактуру, сохраняя при этом собственное направление.

Психический эквивалент такого основания, наверное, можно увидеть в понятиях удерживающей матери-среды у Винникотта, фона безопасности (a background of safety) у Сэндлера, ритма безопасности у Тастин или фонового присутствия первичной идентификации (a background selfobject [presence] of primary identification) у Гротстейна (1980).

Дана Амир в этом отношении обращается к концепции негативной галлюцинации Грина, возникающей, когда младенческий субъект приобретает способность отрицать присутствие матери, превращая её в фоновый экран для проекции собственных репрезентаций. Негативная галлюцинация тем самым представляет собой обрамляющую структуру, белый экран, необходимый для появления репрезентаций. Возникновение подобной рамки возможно лишь при полном присутствии матери, позволяющем младенцу стереть её и репрезентировать само это стирание. Если же мать эмоционально отсутствует, такое стирание становится невозможным. Вместо пустоты, образующей рамку, тогда возникает ужасающая пустота, обусловливающая постоянную потребность в конкретной сенсорной адгезии. Иными словами, невозможность нормального процесса стирания приводит к тому, что место негативной галлюцинации, место «белого» экрана или рамки для мыслей занимает частичная, а иногда и полная аннигиляция мышления как такового.

В сходном контексте Бион в Трансформациях различает nothing и no-thing. Прообраз мышления берёт начало в опыте столкновения с несуществующим объектом — из того места, где объект предположительно должен был бы находиться, но где его нет. No-thing выполняет ту же функцию, что и негативная галлюцинация, порождающая обрамляющую структуру, внутри которой может появиться образ. Nothing, напротив, является областью психики, в которой господствуют пустота и остановка и которая не допускает и не выдерживает репрезентации. Бион пишет, что область мышления можно представить себе как пространство, заполненное no-things, и связывает развитие мышления с возможностью иметь дело с объектом в его отсутствие. Иными словами, символизация и мышление основываются на no-thing: отсутствие объекта открывает пространство для reverie.

По мысли Амир, инвертированное использование органного пункта может быть моделью того, как работает аутистический синтаксис: место контрапункта и перекрёстного оплодотворения занимает повторяемость, исключающая инаковость и тем самым разрушающая способность как создавать новое, так и допускать возможность его появления.

________
Иллюстрация — работа Роберта Раушенберга Erased de Kooning Drawing (1953). Раушенберг выбрал уже существующий и значимый рисунок Виллема де Кунинга и, с его разрешения, используя сложные технические средства, почти полностью его стёр. Любопытно, что сначала Раушенберг пытался стирать собственные рисунки, но понял, что для превращения стирания в самостоятельный художественный акт нужна именно уже значимая работа. Поэтому он обратился к де Кунингу, на тот момент одной из центральных фигур нью-йоркского искусства, который, надо сказать, согласился не сразу и специально выбрал рисунок, который было бы трудно стереть.

📚Amir, Dana. Autistic Syntax as an Inverse Use of the Psychic Organ Point. The Frances Tustin Memorial Trust, 2011.