Про меру человеческого в человеке
Начинать этот рассказ, видимо, нужно с примечания о том, что я правда ничего не знаю о взглядах автора. Слышала, что они радикальные, но до Обители мне ничего на эту тему не попадалось, а после — ничего выяснять не хочу. Обитель мне кажется полноценным высказыванием, оставлю за собой право ограничиться самим текстом.
В центре повествования тяжелая картина: конец двадцатых, Соловецкий лагерь, разномастные заключенные из числа духовенства и контрреволюционеров, крестьян и аристократов, блатных и студентов, беспризорников и ученых. А еще холод и голод, пытки и казни, труд в невыносимых условиях, болезни и смерти.
И среди этого всего — удивительный, полный душевных сил герой, который все никак не сгибается, не желает приспосабливаться, но страстно желает жить и любить.
Автор выбирает такой тон и дистанцию, которая позволяет разглядеть все ужасы, признать их, но не завязнуть в безнадежности. События развиваются динамично и радикально, будто герой катится с горы в центре огромного шара, где верх и низ все время меняются местами. И эта неустроенность дает надежду, что любое зло не абсолютно и не постоянно, что все же он выберется.
И вообще, о главном герое не стоит говорить в терминах добра и зла. Здесь уместнее рассуждать о жизни и смерти, о разнице между непосредственностью и обусловленностью, между импульсом и механическим повторением.
Почему мир крутится вокруг героя? Что вызывает это движение? Что делает человека человеком?
И как возможны в одном мире и Бог, и человек, и Соловки?
Удивительно в тексте сочетается философская глубина и событийная динамика. Герои не просто говорят, а действуют и бездействуют, постоянно выбирая себя и свое место в мире, где «власть не советская, а соловецкая».
Я очень благодарна автору за многоголосие, за неоднозначность и разнообразную фактуру.
Роман искусно выстроен: небольшие по объему предисловие и эпилог связывают его с огромным пространством прошлого и настоящего, приземляют этот совершенно невозможный мир, этот горячечный бред, в реальность. А последние страницы дневниковых записей, вынесенных даже за эпилог, — они работают как практическое упражнение для читателя, мол, а теперь проверь свою картинку, добавив этот кусочек.
Я нарочно стараюсь говорить обобщенно, уж очень мне не хочется портить впечатление тем, кто не знаком и решит прочесть.
Но не оставить здесь следующую цитату не могу:
«… и Артём забрался с головой куда-то в глубину, в нору, в собственное тепло, в детство, в материнскую утробу, в отцовский живот, в далёкое и надёжное, как земля, сердцебиение и смутноразличимое полузвериное бормотание прародителей, донёсших его суматошную, смешную жизнь из лесных, меж чудью и мордвой, дебрей, из-под печенежского копыта, половецкого окрика, из путанных перепутий меж Новгородом, Киевом, Суздалем, Рязанью и Тьмутараканью, из-под татарского меткого глаза, смуты и чумной заразы, стенькоразинских пожаров, через год на третий неурожаев, из-под копыт опричнины, петровской рекрутчины, туретчины, неметчины, кабацкой поножовщины, бабьего бесплодья, засухи и половодья, водяного, лешего, конного, пешего, порки на конюшне, соседской злобы, любого из его рода, застрявшего по пути на Божий свет посреди утробы, – донёсших вот сюда, на Соловецкий остров».