Совсем не пишется, зато читается и думается.
И от этого написанное раньше кажется если не глупым, то несвоевременным.
А своевременное — будто невыразимо.
Сейчас в руках у меня письма Рильке, Пастернака и Цветаевой, 1926 год.
Такие личные, что неловко. Такие открытые, что сложно верить в непреукрашенность чувства.
Но временами, когда удаётся поймать поток мысли, открывается такая красота.
Приведу два момента.
Первый перекликается с моим предыдущим: «Хочешь почувствовать себя эстетом? Садись читать пьесу».
Марина Ивановна пишет:
Это звучит эстетски, то есть бездушно, неодухотворенно (эстеты — те, у кого нет души, а только пять (часто меньше) острых чувств).
Второй — ещё один штрих к волнующей меня теме: «Слово сказанное есть ложь».
Снова Цветаева:
Когда я обнимаю незнакомца, обвив его шею руками, это естественно. Когда я рассказываю об этом, это неестественно (для меня самой!). А когда я пишу об этом стихи, это опять-таки естественно.
Значит, поступок и стихи меня оправдывают. То, что между, обвиняет меня.
Ложь — то, что между, — не я.
Когда я говорю правду (руки вокруг шеи) — это ложь.
Когда я об этом молчу, это правда.
Получается: поступок — правда.
Его изложение — ложь.
И преодолеть эту пропасть можно только через стихи. Или, шире — через переработанное, а не излитое из себя непереваренное переживание. Но тут не точно.