Личные хроники в дни революции
Мрачную серию я решила закончить дневниками Ивана Бунина.
Ивана Алексеевича мы знаем как автора удивительных рассказов: точных и образных, гениально сработанных и отмеченных Нобелевской премией. О них я писала здесь.
И ест у него одно произведение, отличное от всего остального творчества: Окаянные дни.
О чем
Книга состоит из дневниковых записей, которые Иван Алексеевич вел с 1 января 1918 по 20 июня 1920 года в Москве и в Одессе, куда он уехал, спасаясь от революции.
Из-за того, что это настоящие дневники, в книге вынужденная композиция: начало определено автором, но развитие и окончание — случаем. Завершается книга так:
P. S. Тут обрываются мои одесские заметки. Листки, следующие за этими, я так хорошо закопал в одном месте в землю, что перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года, никак не мог найти их
Впечатления
Книги о революции страшны. Но самое страшное разворачивается не тогда, когда мы смотрим на статистику и факты, а когда мы приближаем события и разглядываем, как рушится порядок жизни отдельного человека. Как у него отнимают комнаты, нет, даже лучше еще детальнее: как он продает свои книги, кофейники, ложки. Как он прощается навсегда с другом. Как он не узнает своей улицы.
Окаянные дни страшны именно этими бытовыми подробностям, приведенными непосредственно в момент катастрофы, еще не осмысленными и сырыми, которые мы сами дополняем известной нам перспективой.
Они очень субъективны, но автор — образованный человек с критическим мышлением (от чего еще больнее), и он старается строить версии, анализировать, искать закономерности. Это не чистая эмоция или реакция, а тщетная попытка понять хоть что-то в хаосе, который обрушился на его мир.
Иван Алексеевич делает моментальные снимки: выхваченные диалоги, отдельные портреты в толпе, детали нового пейзажа, газетные колонки и слухи. Здесь много хроникерских деталей: фамилий, адресов, названий. Но эти снимки небезразличны: он и в названии, и в своих рассуждениях использует крепкие эпитеты "проклятые", "окаянные". Тут и там на этих фотографиях вырастают купола церквей. Тема веры в смутные времена звучит отчетливо.
В дневниках он рассказывает о своих разговорах и визитах, говорит о литературной среде, делает записи о Маяковском, Горьком, Катаеве (можно посмотреть только эти записи, начиная с ночи на 24 апреля и далее). В некоторые истории не верится, настолько дико звучат.
Выбрать цитаты сложно, почти каждая запись самодостаточна:
На Страстной наклеивают афишу о бенефисе Яворской. Толстая розово-рыжая баба, злая и нахальная, сказала:
— Ишь, расклеивают! А кто будет стены мыть? А буржуи будут ходить по театрам! Им запретить надо ходить по театрам. Мы вот не ходим. Все немцами пугают — придут, придут, а вот что-й-то не приходят!
По Тверской идет дама в пенсне, в солдатской бараньей шапке, в рыжей плюшевой жакетке, в изорванной юбке и в совершенно ужасных калошах.
Люди спасаются только слабостью своих способностей — слабостью воображения, внимания, мысли, иначе нельзя было бы жить.
Толстой сказал про себя однажды:
— Вся беда в том, что у меня воображение немного живее, чем у других…
Есть и у меня эта беда.
Читать ли?
Это очень сильное и ясное произведение. Оно ранит. Если тема ваша, можно попробовать прочитать несколько коротких записей этой хроники дней человека и страны, разрываемой неясными силами, как ветрами в бурю. И решить, читать ли дальше.
Очень страшно читать о смятении, еще страшнее — о надежде...