С Машей мы знакомы лет двенадцать. Юрист. Хороший. Из тех, кому клиенты звонят в воскресенье в одиннадцать вечера, и она берёт трубку — потому что «ну а как иначе, у человека же беда».

Лет семь назад мы сидели в кафе на Невском, и она говорила:

— Слушай, я хочу вести канал. У меня же столько всего накопилось — реальные дела, реальные истории. Людям бы это пригодилось.

Я спросил, что мешает.

— Сейчас завал. Вот закрою дело Сидоровых — сяду и начну.

Прошёл год. Мы снова сидели в кафе, уже на Петроградке. Дело Сидоровых давно закрылось. На его месте было дело Петровых, дело какого-то ООО с тремя нулями в названии и развод одной известной актрисы, фамилию которой Маша шёпотом мне назвала, а я тут же забыл.

— Вот разгребу, — сказала она, помешивая капучино. — Вот прямо в декабре сяду и начну.

В декабре она не села. В декабре её позвали консультантом в крупный банк, и она консультировала весь январь, февраль и часть марта.

Прошло ещё два года. На этот раз мы встретились на чьём-то дне рождения. Маша выглядела уставшей — той особой уставшей, которая въедается в лицо и уже не смывается даже после отпуска.

— Я начала писать, — сказала она.

— О, классно. Где?

— В заметках на телефоне. Пишу по одному абзацу в неделю. Когда получается. Когда не получается — ничего страшного, главное, что начала.

Я кивнул и не стал спорить. Заметки на телефоне — это, конечно, не канал. Но человеку зачем-то нужно было верить, что он движется.

Ещё через два года мы случайно пересеклись в аэропорту. Маша летела к клиенту в Минск. Я — в отпуск.

— Канал ведёшь?

Она посмотрела на меня так, как смотрят на бестактного родственника, спросившего про зарплату.

— Слушай, ну ты же видишь, какой ритм. У меня сейчас три параллельных процесса, развод одного депутата и наследство, где семь наследников и все друг друга ненавидят. Какой канал.

Я сказал «понял» и пошёл к своему гейту.

И вот месяц назад она мне написала. Длинное сообщение, на которое было больно смотреть.

Суть такая. Появилась девочка. Молодая. Лет двадцать восемь. Ведёт канал по семейному праву два года. У неё сорок тысяч подписчиков и очередь на консультации на четыре месяца. Цена консультации — в три раза выше Машиной.

И вот эту девочку позвали в большой телевизор. Эксперт по разводам года. Книжку с ней подписали. Курс она запускает, куда же без этого.

«Я её знаю, — писала Маша. — Она у меня стажировалась шесть лет назад. Я её учила. Она знает в десять раз меньше, чем я. Просто в десять раз меньше, понимаешь? Я могу разобрать любое её видео и показать, где она ошибается. Но у неё — сорок тысяч подписчиков, а у меня — заметки в телефоне».

Я перечитал это сообщение три раза.

И знаете, что в нём самое стремное? Не то, что Маша проиграла. А то, что она проиграла не девочке-стажёру, а самой себе семилетней давности. Той Маше на Невском, которая сказала «вот закрою дело Сидоровых».

Дело Сидоровых давно забыто. Депутат развёлся, наследники как-то поделили имущество, банк нашёл другого консультанта. Всё, ради чего откладывался канал, — растворилось без следа.

А семь лет — нет. Семь лет лежат теперь между Машей и той версией её жизни, в которой это она ведёт курс, а не её бывшая стажёрка.

Я ответил ей одну фразу:

— Маш, начни сегодня. Не в понедельник. Не после дела. Сегодня вечером, один пост, плохой, какой получится.

Она прочитала, но не ответила.

Я не знаю, начала она или нет. Очень надеюсь, что да. Но если честно — статистика против неё. Потому что человек, который семь лет говорил «работа съедает всё», обычно говорит это и на восьмой год. И на десятый.

Вопрос тут один, и он не про Машу.

Вы про себя сейчас читали или про кого-то другого?