III.

Где-то в эти же дни, прошел слух, что в подвале работинской школы погиб, задавленный обрушившимися перекрытиями, командир батальона, решивший личным примером воодушевить бойцов.

Весть о его смерти вызвала настолько бурную волну радости, что по спине моей пробежал холодок.

Я здесь был недавно, реалии знал очень плохо, и для меня комбат был просто комбат.
Ну, должен же кто-то командовать батальоном, значит должен быть комбат.

А вот для "местных" это была фигура, сублимирующая всю ненависть, озлобленность и негатив за десятки смертей, поражения, унизительное оставление позиций и тотальную, абсолютную безнадегу, пронизывающую все и вся.

Слухи о гибели комбата не подтвердились.
Оказалось, что он жив, здоров, да и не было его, разумеется, ни в какой работинской школе.

Кратковременная эйфория сменилась апатией и унынием.
Воскрешение комбата из мертвых стало знаком того, что скоро - а может быть и прямо сейчас, поступит новый, очередной приказ, собрать группу и с разбега попытаться проломить бетонную стену своей головой.

Почему-то в душе солдата всегда живет такая иллюзия, что если кровожадный командир уйдет, то на его место всенепременнейше придёт гуманист-толстовец.

Первопричину ада солдат хочет завязать на конкретную личность.

Таковы, видимо, защитные механизмы психики, прячущие разум от осмысления общей бессмысленности и обреченности, и выставляющей крайним кого-то конкретного.

Первый раз я тогда столкнулся с этим явлением: ненависть к условно своим, превосходящая, кратно, ненависть к техническому противнику.

Ранее я об этом читал лишь на страницах классиков, применительно к условиям разлагающегося фронта Великой войны.