В общем представлении Гомер и Новый Завет принадлежат к двум разным вселенным. Но это кажется очевидным только если считать мир иудаизма и мир эллинизма полностью отделенными, что не соответствует действительности. Поэмы Гомера лежали в основе образования всего античного Средиземноморья. На его произведениях воспитывались авторы – от знати больших городов до образованных иудеев диаспоры.

Если учесть, что Илиада и Одиссея были не просто знаковыми текстами, а моделями, на подражании которым античные авторы вырабатывали свое мастерство, а уже потом свой собственный стиль, то дело становится еще интереснее. Ведь принцип «мимесиса» (литературного подражания) которому следовали авторы, может быть заметен и у новозаветных авторов, включая евангелистов.

Знаковой работой в этом направлении остается исследование МакДональда (Dennis R. MacDonald, The Gospels and Homer: Imitations of Greek Epic in Mark and Luke-Acts, The New Testament and Greek Literature 1 [Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2015]), в котором, при специфическом взгляде автора на историю традиции и при всей справедливой критике, уловлен главный тезис: авторы Евангелий писали не только на греческом языке в узко лингвистическом смысле, но обращались в своей работе к более широким литературным паттернам, восходящим в том числе к древнегреческому эпосу.

Важно понимать, что речь идет не о прямом заимствовании или механическом копировании, а об использовании литературных моделей и паттернов, образности, языка. То есть, я бы не стал говорить здесь о намеренном использовании, хотя и такое нельзя исключать, а именно о функционировании литературных моделей для развития и передачи традиции. МакДональдь идет значительно дальше, утверждая, что, скажем, Марк не только осознанно черпает образность из гомеровского эпоса, но местами он дает сигнал своему читателю, намеренно указывая на тот большой нарратив, в который он вписывает историю Иисуса. У этого хода, по мнению МакДональда, был очень понятный замысел: Иисус, поставленный рядом с героями вроде Ахиллеса, Гектора или Одиссея, выявляет свое превосходство над ними. Так, например, прослеживая параллели между Одиссеей 12 и Мк 14:32–42, МакДональд допускает, что Марк и здесь стремится показать превосходство Иисуса над Одиссеем: в эпосе засыпает именно главный герой, тогда как в Евангелии Иисус бодрствует, а сон одолевает учеников. Мне большинство таких параллелей кажутся непрочными, если видеть в них намеренные литературные сигналы. Но это не отменяет того факта, что Гомер составляет часть литературного мира, в котором мыслили и писали евангелисты, хотя и не столь непосредственную, как раннеиудейская традиция.

Безотносительно отдельных деталей и тезисов МакДональда, знать Гомера и узнавать его за евангельским текстом – прекрасная практика не только для академического удовольствия, но и для более глубокого понимания Евангелия. Если иудейская традиция помогает нам расшифровать смысл евангельских историй и событий как их непосредственный контекст, то эллинистические тексты и, еще шире, древнегреческий эпос обеспечивают нам доступ в мир языка и литературных моделей, в которых жили авторы и первые адресаты Евангелий.