Syllabus Errorum

ДЕПАРТАМЕНТ

Отрывок из главы «Черный кабинет»

<...>

Подойдя к обитому дорогой черной кожей креслу, за которым некогда, вероятно, восседал Осьмирадский, я нагнулся — и увидел лежавшую на столе тетрадь в тканевом переплете, на которой покоилась перьевая ручка. Отодвинув перо, я раскрыл тетрадь на предпоследней странице и прочел следующее:

“26.09. Очевидно, запихивать все отбросы нашего экспериментаторства в одну огромную выгребную яму, для которой, помимо всего прочего, едва ли когда-нибудь сыскался бы достойный ассенизатор, — очевидно, это было ужасной идеей. И хотя я регулярно спускался в этот чан с дерьмом, следя за тем, чтобы он ни в коем случае не переполнился, — несмотря на это я вынужден признать: abjets, абъекты нашего творчества, зажили собственной жизнью. Изначально в планы проекта входило лишь развитие всякой идеи до ее логических и алогических пределов, и никогда мы не предполагали, что однажды этим идеям предстоит столкнуться друг с другом. Впрочем, чего еще мы ожидали, когда помещали их в замкнутое пространство, пусть даже и ирреальное? С той поры, как провалилась моя последняя и самая дерзкая амбиция — сотворить Бога, — я окончательно разочаровался в проекте и давно уже подумываю об его сворачивании. Но теперь, когда я столкнулся с хаосом Лабиринта, я не могу просто так его оставить.”

<...>

Читать начало и продолжение

Напутствие

Живите, прежде всего живите, и живите трагически, на разрыв аорты. Настоящий человек духа — не тот, кто прочел много книг, а тот, кто жил, и жил на грани смерти.

Великая философия начинается вместе с окончанием трагедии: Сократ и Платон явились тогда, когда Эсхил и Софокл уже окончили свой творческий путь.

Так и ваша философия пусть начинается тогда, когда в вашей жизни кончается трагедия. Только так она станет настоящей.

И не избегайте женщин и страстной любви, аскеты по призванию, ибо и они — часть вашей трагедии. Не бойтесь и не сторонитесь их, но пользуйтесь ими как ступенями к вашей философии: в конце концов, Ницше написал «Заратустру» после того, как его жестоко бросила женщина, а Кьеркегор создал «Или — или», переживая разрыв со своей возлюбленной, с которой уже был обручен.

Syllabus Errorum

Поворот колеса

Великое колесо проворачивается вновь.

Посреди ночи спящие отмахиваются от бодрствующего, вещающего им: «Скоро рассвет! Вставайте! Пора сбросить этот морок и выходить на ниву! Я видел: новое пшено возросло за ночь! Выходите и жните его!»

Как же им не отмахиваться от него? Ведь он мешает им спать, а сон — залог здоровья.

Великий Учитель человечества говорил: «Leise, leise dreht sich die Welt um, — um die Schaffer der neuen Werte dreht sich die Welt um».

Колесо проворачивается вновь, но тихо, тихо, — разве услышат этот колесный скрип ярмарочные горлопаны?

Syllabus Errorum

Из речи древнего философа

В архивах одной из старинных библиотек я отыскал древний манускрипт, в котором содержался примечательный отрывок из книги некоего забытого древнегреческого философа. Он писал:

«Знали бы вы, дорогие мои, какие мысли наполняют мою душу! Одним богам ведомо, сколько времени я уже обещаю вам поделиться ими. Однако, клянусь Зевсом, даже одолеть немейского льва кажется не столь затруднительной задачей, как выступить перед людьми и высказаться вслух.

Меня охватывает какая-то небывалая тревога, едва я соберусь выйти на агору и поведать людям о том, что у меня на душе. А рассказать мне действительно есть что, — но что-то вечно заставляет меня медлить и говорить самому себе: еще не пора! еще не время! нужно еще подождать!

Вероятно, именно поэтому меня скоро забудут — из-за моего нелепого страха высказаться!..»

На этом текст обрывается. Не стану судить о мудрости (или о трусости) этого философа по столь немногим словам, — однако по крайней мере в одном этот грек оказался прав: никто и никогда уже не узнает о том, что же он так боялся высказать urbi et orbi.

Единственное, что нам известно о нем, — это его страх. Даже имя его до нас не дошло. Как будто бы его мысль, его идея и его философия в том и состояли — донести до нас чистый и беспримесный страх духа перед материей.

Syllabus Errorum

Прозревший

Лишенный света, брошенный в самое сердце тьмы, покинутый и оплеванный, я не отчаялся, — напротив, я стал вглядываться в темноту до тех самых пор, пока она не вырвала мои глаза из глазниц и не вставила на их место новые, горящие багровым огнем. Так я научился видеть и различать предметы там, где другие шли бы на ощупь и поминутно спотыкались.

Я не нашел света в этом мире, — я сам стал светом.

Syllabus Errorum

ДЕПАРТАМЕНТ

Отрывок из главы «Встреча с отцом»

<...>

Я поехал по указанному адресу. Прибыв в нужное мне место, я увидел лишь серое, ничем не приметное здание. Нигде не было никаких указаний на то, что оно относится к университету или к академии. Только у входа висела небольшая медная табличка, на которой было написано просто: “Департамент”.

Толкнув тяжелую деревянную дверь, я вошел внутрь. На входе стоял охранник в серой камуфляжной форме.

Когда я подошел к нему, он потребовал пропуск. Я сказал ему, что у меня нет пропуска, на что он приказал мне развернуться и уйти.

Тогда я объявил ему, что мне необходимо было срочно встретиться с одним человеком, работавшим в архиве.

— С каким? — безразлично спросил охранник.

Я назвал имя моего отца и спросил, нельзя ли его вызвать сюда.

— Нельзя, — ответил охранник.

— Поймите, — начал я, — мне нужно с ним увидеться. Я не видел его с самого рождения, у меня нет его контактов, даже номера телефона. Вчера я ушел от матери, мне некуда больше идти, кроме как к отцу, и если вы меня не впустите, то я буду обречен на скитания по городу, ведь денег у меня нет больше ни гроша и…

В эту минуту в коридоре за рамками металлоискателя появился некий человек...

<...>

Читать начало и продолжение

Syllabus Errorum pinned a photo

ДЕПАРТАМЕНТ

Итак, перед вами — результат работы этого самого «чернобыльского мутанта», котопса, глядящего одновременно в обе стороны.

Этот Лабиринт я, как и главный герой моего романа под названием «Департамент», строю втайне от всех уже третий год, и сегодня первые три его ступени наконец увидят свет.

В центре сюжета — деятельность закрытого постсоветского НИИ, получившего секретную задачу: в лабораторных условиях вывести идею, которая была бы способна объединить и подчинить себе миллионы. В ходе экспериментов сотрудники института создают ирреальное пространство, названное руководителем проекта — Лабиринтом. В его недрах содержатся носители искусственных смыслов — мутанты, воплощающие предельные деформации человеческого духа.

Безымянный герой начинает свое сошествие по ступеням Департамента. Его цель — отыскать пропавшего создателя проекта, профессора Осьмирадского, ушедшего в Лабиринт более тридцати лет назад и так и не возвратившегося.

ПЕРВЫЕ ТРИ ГЛАВЫ

1. Прощание с матерью

2. Встреча с отцом

3. Черный кабинет

—

Syllabus Errorum

Химера

Предельно краткое предисловие к кое-чему очень важному

Так уж сложилось, что мое творчество находится на стыке литературы и философии, не будучи при этом ни литературой, ни философией в чистом виде.

У этого есть свои преимущества: я, к примеру, могу высказать глубокую мысль красиво и предложить яркую философскую концепцию, которую я стремлюсь выразить прежде всего в художественной форме.

Однако недостатков у такого склада творческого характера гораздо больше: литераторам и досужим читателям я кажусь слишком «мудреным», «страшным» и «непонятным», а философам — чересчур «поверхностным».

Приходится мириться с моим положением эдакого котопса — химеры, чернобыльского мутанта — и заставлять себя лишний раз не оправдываться перед кошками и собаками за то, что у меня нет их хвостов и что поэтому на меня нельзя навесить никакой простой и понятный ярлык.

Впрочем, именно отсутствие хвоста можно небезосновательно считать преимуществом котопса: его не за что схватить и отодрать. Он — существо вольное. Да и, к тому же, такое чудовище, как я, видит гораздо больше, нежели коты и псы: ведь у меня, как у Януса, глаза и спереди, и сзади!

Теперь, после этого предельно краткого предисловия, можно поговорить и о чем-то очень важном, о котором — в следующем посте.

Syllabus Errorum

Жемчуг

Образ мыслей обычного человека совершенно непонятен нам, людям духа. Мы просто не можем продраться через пелену их темных душ, и именно поэтому мы совершаем глупые ошибки, проповедуя сверхчеловека тем, кому нужен лишь канатный плясун и счастье последнего человека.

Человек духа всегда судит всех по себе и невольно думает: «Все такие же, как я, или всего лишь чуть-чуть глупее».

Но это было бы сродни тому, что некто предполагал бы, будто в каждом моллюске непременно находится жемчуг. «Ведь, — думает человек духа, святой моллюск, зараженный Словом, как жемчужиной, — вот есть же во мне этот драгоценный камень! Верно, и во всех остальных он тоже — есть!»

Как же глубоко он, несчастный, ошибается! Как жестоко ошибаемся все мы, люди духа, предполагая в наших пышущих здоровьем сородичах заразу — жемчуг.

Но разве эта наша ошибка так уж непростительна? В конце концов, мы, как и моллюски, не можем разомкнуть чужие раковины и увидеть в них потрясающее, звонкое, здоровое отсутствие самого ценного — отравляющей жизнь несчастных зараженных моллюсков жемчужины, духа.

Но если жемчужина ценится человеком, существом высшим, нежели моллюск, как несравненная драгоценность, — то кто оценит наш с вами дух?

Где взяться тому высшему, кто скажет нам: «Ты прожил свою жизнь недаром, и пока все остальные моллюски были лишь живыми желудками, существование которых составляет одно только переваривание пищи, ты между тем вынашивал камень, которому надлежит украсить царскую корону»?

Syllabus Errorum

Врач

Прощупывая сердца людей, глядя в них, как сквозь стекло, я видел: они заражены.

Но чем же? — Я говорю: Словом. Тем, что еще со времен древнегреческих философов западная мысль усвоила как Логос.

Червь этот поедает сердца, но сжираемые, уничтожаемые им люди на разные лады возносят ему хвалу: «Логос! Единое! Бытие! Господь Бог!»

Врачу-сердцеведу, давным-давно уже замолчавшему, просто скучно смотреть на эти словесные излияния своих пациентов.

Syllabus Errorum

Маяковский и Лиличка

Когда я размышляю о судьбе Маяковского, мне становится искренне жаль его. Бедный, бедный Маяковский! Сколько же крови высосала из него эта проклятая Лиля Брик! А уж сколько она высосала из других — не счесть. Но всех более жаль Маяковского.

Не сумев напитаться кровью импотента Осипа, эта вампирша принялась за великого поэта — и уничтожила его. Скажут: «Но без этих терзаний не было бы Маяковского, каким мы его знаем! Не было бы "Лилички", не было бы "Про это"!»

Я же отвечу: была бы и «Лиличка», и «Про это». Маяковскому просто нужно было вовремя отступить от Лили, чтобы сконцентрировать в себе потоки крови, которые выпивала Лиля, а затем, распоров себе грудь, залить этой кровью целый свет.

И это кровоизлияние великого поэта было бы подобно взрыву сверхновой.

Но он застрелился — от бескровия. Маяковский весь вытек. В нем не было больше крови, и все, что ему оставалось сделать, — застрелить бездыханное, полое, пустое сердце.

Маяковского выпила женщина — Лиля Юрьевна Брик.

Syllabus Errorum

Сглаз Бога

Проклятый поэт — кем он, собственно, проклят?

Временем? Но мы все живем, проклятые временем, и эпоха — не приговор страдающему поэту.

В таком случае, поэт проклят толпой? Но толпа даже не слышит его, ей нет до него никакого дела, как и проклятому поэту нет никакого дела до толпы. Он существует только для взора утонченных глаз.

Или его проклятие заключается в том, что его не понимают при жизни и что признание приходит к нему лишь после смерти? Но разве творца остановит то, что челядь не видит ценности его работ?

Так в чем же тогда его проклятие?

Я говорю, что его проклятие есть его дар, а его дар — это сглаз завистливого Бога. Талант проклятого поэта — клеймо отверженного. Такой поэт — это выродок, ублюдок рода человеческого, прокаженный, ненужный.

Проклятый поэт — избыток человеческого рода, его отбросы и фекалии, его abject. Он не просто неуместен, — он не нужен человеку. Напротив, он, худший из паразитов, несет свои «дары», как заразу, как вирус. Зараженные его безумием астеничные девочки и женоподобные мужчины превозносят его как гения, и только так, несомый на плечах, в сердцах, умах и утробах паразитируемых людей, может проклятый поэт показать кукиш сглазившему его Богу.

Но что-то я разболтался и слишком себя раскрыл: ведь я и сам — проклятый поэт, паразит, который ползает в ваших внутренностях, сжирает ваше сердце, обвивается вокруг ваших легких и медленно душит вас.

Syllabus Errorum

О четырех жидкостях

Все книги в мире написаны одной из четырех жидкостей.

Из них самая распространенная — чернила.

Ими пишутся самые обыкновенные книги — детективы-однодневки, романы о любви, фэнтези, «современная проза» и прочая жанровая дребедень.

Пишут их или литературные негры, или графоманы, признанные писателями, или выпускники модных писательских курсов. Книги, написанные чернилами, в большинстве случаев весьма стройны и до безобразия понятны. Их удобно обсудить в кофейне за чашкой баклажанового латте — и забыть на следующий день и это обсуждение, и даже самое книгу.

Не умеющие удовлетворить духовную жажду, эти мимолетные книжки бесследно исчезают через три-четыре месяца после их появления — и собирают пыль на полках книжных магазинов или домашних шкафов.

Вторая жидкость, которой нередко предпочитают писать свои книжки натуры сентиментальные или обидчивые, — это слезы.

В этих книгах вечно кто-то на кого-то обижен, вечно у кого-то какие-то травмы, и авторы, не жалея слез, охотно жалуются на свою судьбу и желают, чтоб их пожалели.

На вкус эти книги соленые, а на ощупь — мокрые и липкие. Читать это невозможно: книга размокает в руках, как бумажная салфетка.

Третья жидкость, до которой и я однажды был большой охотник, — это желчь.

Вещество это крайне неблагородное, но им не брезговали пользоваться даже и великие писатели, среди которых и Достоевский. Книги, написанные желчью, — это творения «людей из подполья», это выблеванная на бумагу ненависть к миру, которая душит читателя. Читать это — значит добровольно пить яд. Но литература — это всегда отравление, всегда заражение, и нам, читателям, нередко приходится травиться тем, что мы по наивности приняли за чистую, пригодную для питья воду.

И наконец, самая благородная жидкость, которой пишутся лучшие книги, — это кровь.

Написанные кровью книги встречаются редко: вам должно посчастливиться проходить по темным коридорам гостиницы «Англетер», чтобы наткнуться на приоткрытую дверь в номер, где на столе, у горящей свечи, которая тускло освещает бледное и вспухшее лицо висельника, лежит окровавленная записка.

Писательство кровью — это не ремесло, а вскрытие, самоубийство, стрельба в сердце. Это одновременно самое простое и самое трудное занятие в мире. Хэмингуэй о писательстве выражался так: «Садись и истекай кровью», — и был бесконечно прав. Литературные приемы здесь не действуют; да они и не нужны. Когда кровь льется фонтанами, думаешь только о том, как бы не упасть в обморок. Книги, написанные кровью, созданы в полуобморочном состоянии.

Только вот чтобы так писать, нужно добровольно вскрыть себе вены, разбередить старые раны и не давать им зажить, отрезать себе голову, чтоб из нее струей полилась чистая, божественная проза.

Syllabus Errorum

Syllabus Errorum pinned a photo

Syllabus Errorum. Избранное.

Собрал ссылки на все опубликованные до сих пор более или менее длинные тексты в одном посте.

1. Верховный поэт

2. Закат России

3. Клетка для Бога

4. Философствование ледорубом

5. Камень, который мечтал стать бабочкой

Syllabus Errorum

Пламя титана

Задача любого художника, претендующего на значительность своего творчества, — вынести из темноты бессознательного новый архетип, осветить его и показать людям. Подлинный творец никогда не индивидуален в примитивном смысле, но его уникальность и индивидуальность всегда проявляется в порождении нового, невиданного прежде архетипа.

Художник и поэт идет в туман, и всем кажется, что он, исчезнув из виду, пропал, сгинул, — но он, однако ж, знает, к какой вершине идет, и с этой, не ведомой никому другому, вершины он, вдруг вновь выходя из тумана, приносит огонь.

Syllabus Errorum

Христос Смеющийся

Перечитывая апокрифическое Евангелие от Иуды, я обратил внимание на такие слова, встречающиеся там довольно часто: «Иисус засмеялся».

Христос — засмеялся!

Принято представлять Христа как страдающего Бога, — но что, если этот Бог, страдая — смеется? Ведь для Бога это поистине смехотворно — претерпевать человеческую, слишком человеческую боль! Как, вероятно, должен был бы смеяться Распятый, который знает, что всего через три дня он воскреснет!

Не так же ли и христианство должно было бы быть религией не боли, страха, любви и страданий, но — религией смеха?

Ведь тому, кто верит в воскресение, весь этот мир — просто-напросто смешон!

Syllabus Errorum

Полет и След

Может, если мы уходим из этого мира, не оставляя по себе следов, то мы вовсе и не идем, а летим?

Syllabus Errorum

Галлюцинации

Не единожды бывало такое, что я воодушевлялся описанием некоей книги, читал ее — и быстро разочаровывался в ней из-за несоответствия ее содержания и моих от нее ожиданий. Чего я только не придумывал порою по поводу некоторых авторов; иных даже записывал в своих любимых писателей, не прочитав у них ни строчки. Многие мои идеи, и сильные и слабые, родились только потому, что я фантазировал по поводу тех книг, которые не мог прочитать из-за нехватки времени. Когда же я их все-таки прочитывал, то задавал себе вопрос: «А что же общего между этой книгой и тем, что я на ее счет себе выдумал?»

Мои самые жестокие философские аберрации — это порождения моей фантазии, мои галлюцинации. Но не вся ли философия есть творение выдумщиков и фантазеров?

Syllabus Errorum