ЕГОР СЕННИКОВ

«Пусть я не могу жить без Парижа, но я русский. Остается подчиниться».

В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников вслед за своим героем плывет из Батума во Францию и размышляет о том, почему самые разные дороги вели писателя к серому московскому утру и грибному дождю.

Батум, Трабзон, Афины — все это осталось за спиной. Сейчас вокруг только глубокая синева, которая и обволакивает, и убаюкивает, и немного пугает. Корабль идет где-то по Тирренскому морю. На борту его — тридцатипятилетний писатель, который заканчивает письмо двадцатидевятилетнему ленинградскому поэту.

Писатель закрывает глаза и перед внутренним взором видит не волны Средиземного моря, а серенькое московское предрассветное утро. Дождь только что прошел, в воздухе пахнет сыростью и кошачьей мочой, обшарпанные дворы. Тишина — город еще не проснулся, не пришел в движение; в такие предрассветные часы люди часто кончают с собой. Но этого писатель делать не собирается — он пьет эту тишину, наслаждается ей, сливаясь с ландшафтом.

«10 лет я пытался (внутренне) преодолеть это, стать писателем европейским, чтобы в итоге понять — от этого не уйти. Да, пусть я плыву на Запад, пусть я не могу жить без Парижа, пусть я в лад времени коверкаю язык, пусть моя кровь иного нагрева (или крепости), но я русский. Остается подчиниться».

Что такое «это», которое Эренбург пытался в себе преодолеть? Чувство родины? Русскость? Сентиментальная привязанность к родным местам и языку, к народу?

Может быть, все сразу, но и еще что-то.

Значит, снова мечты о России —
Лишь напрасно приснившийся сон;
Значит, снова дороги чужие,
И по ним я идти обречен!
И бродить у Вандомской колонны
Или в плоских садах Тюльери.

Судьба с юных лет подталкивала Эренбурга к тому, чтобы расстаться с Россией, словно подсвечивая разные двери неоновой надписью «Выход». Он эти двери исправно открывал — а затем закрывал.

Войдя в среду молодых московских радикалов-большевиков, он довольно быстро доигрался до тюрьмы и полицейского надзора и предпочел покинуть Россию и отправиться в незнакомый, но манящий Париж.

Поезд несется через леса и поля, и вот за его окнами вдруг замелькали парижские предместья. Остановка. Выходим!

В клубах дешевого табачного дыма он разрезает страницы книг и получает свое главное образование. Но вместо того, чтобы, полюбив Париж, забыть Москву с ее особняками, утопающими в сирени, он вздыхает о Плющихе.

Ну пусть его, вздыхает — мало ли кто вспоминает о прошлом, обещавшем иное будущее. Но Эренбург раз за разом отказывается превращаться в эмигранта. И выбор в пользу Москвы он будет делать много раз.

А ведь он легко мог бы выбрать другую судьбу. Осенью 1945 года Эренбург сидит в белградском отеле «Мажестик» и упражняется в застольном остроумии, выводя теорию развития культуры в зависимости от местных напитков — и винное Средиземноморье в его рейтинге стоит выше всего. Или Испания времен Гражданской войны, которую он изъездил вдоль и поперек, — он одинаково органично смотрится что в декорациях осажденного Мадрида, что на барселонской Рамбле — моргнешь и не отличишь от интербригадовца. Или Франция, место его возмужания, где он свой не в меньшей степени, чем Пикассо или Бунюэль.

Но

«Шли пустые, тусклые поля,
Шла большая русская земля».

Дороги, по которым он шел, вели его то на Лофотенские острова, то в парижскую «Ротонду», но ни на мгновение он не забывал о том, что есть в этом мире ленивые арбатские переулки, широкая южная степь, есть поля, начинающиеся за заводской окраиной, холодная гранитная петербургская строгость, есть лошади, которые истекают злым потом, есть прожорливая глина, занудные инженеры, начинающие утро с овсянки, горькие пьяницы, монотонный стук колес поезда, деревянные дома Замоскворечья и пахнущие нефтью берега Каспия. Все это он нес в себе — может быть, посредине Тирренского моря это чувствовалось все еще острее, чем где бы то ни было.

«И я не француз на чужбине, —
От этой земли не уйду».

Почему?

Все просто, дело в том, что…

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Осень 1991 года: Четыре месяца воскресений

В первый день осени резидент «Кенотафа» Егор Сенников выпускает новый текст из цикла «Времена года» — и смотрит на странную переменчивую осень 1991 года. Самый оптимистичный текст цикла — и, в то же время, самый тревожный, — собирается из странной игры осеннего солнца и мокрой листвы, из утренних заморозков и бабьего лета, из поразительного спокойствия перед лицом хаоса и панических попыток достать что-то в магазинах. И дарит надежду, что все можно начать с начала, когда выпадет первый снег.

В том году 1 сентября пришлось на воскресенье.

Лето для школьников, получается, продлилось на один денёк — нежданный, но приятный подарок судьбы.

В такой день хорошо бы, конечно, валяться весь день с книжкой или смотреть, что показывают по телевизору. Но кого-то родители точно поведут докупить что-то обязательное для школы, а иные и вовсе уныло копаются на дачном участке — поездки на дачу у нас вроде бы считаются отдыхом, но на практике часто превращаются в утомительное для детей и подростков вскапывание картошки.

В Москве после нескольких сильных дождей вдруг теплеет. Мужчина воскресным утром выходит из дома и едет в Филёвский парк — хочет искупаться, пока вновь не пришли холода. Мало кто разделяет его страсть к уже похолодевшей, но всё ещё терпимой воде — компанию ему составляют всего лишь несколько пенсионерок.

Так начинается новый сезон.

Осень 1991 года, впрочем, несколько раз начиналась заново, словно давая возможность всем насладиться ею с самого начала. То холодало, то снова теплело. Холодный ветер, который вчера срывал с деревьев пожелтевшие и иссушенные листья, вдруг сменялся тёплым ветерком, не пугающим, а успокаивающим.

Любая осень — время подготовки. Радостный сбор урожая (в Советском Союзе для студентов, отправляемых на картошку, впрочем, не такой уж и радостный) — это подготовка к тяготам зимы и надежда, что она окажется не такой уж суровой и страшной. Покупка новенькой школьной формы готовит не только к очередному году, который надо будет провести за партой, но и к взрослой жизни, где всем нам приходится принимать ту или иную форму, которую от нас требует общество. Осенний взрыв красок — подготовка к постепенному увяданию и временной зимней смерти. Скоро-скоро всех засыплет снегом, начнётся спячка, небытие, вечный покой. До первых весенних тёплых солнечных лучей — и повторится всё вновь и вновь.

Осень 1991 года была совершенно заурядной. Ничего необычного — не особо холодная или тёплая, не ранняя или поздняя. Ничего такого. Но судьба определила так, что для всех, кто переживал её в СССР, эта осень стала подготовкой к новой, совершенно незнакомой и непонятной жизни.

Эти несколько месяцев были небольшой отсрочкой после августовского путча, который, как постепенно всем становится понятно, действительно оказался финальной точкой существования Советского Союза.

Осень 1991 года — это подарок.

Такой же, как 1 сентября, выпавшее на воскресенье.

«Завтра идти в школу. Мы весь день готовились к школе. И вечером помылись».

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ

#сенников #времена_года_на_кенотафе

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

💥Продолжаем принимать заявки на курс по журналистике

Мы обновили лекции по темам, которые были на прошлых наборах, и добавили одну новую — по публицистике. До конца августа мы ждем ваших мотивационных писем, чтобы в сентябре уже встретиться на занятиях!

Учиться можно из любой точки России и мира: курс будет проходить в онлайн-формате.

🔎 Что вас ждет?

▪️Разберетесь в основных журналистских жанрах: от новости до фичера

▪️Научитесь собирать фактуру и писать «без воды»

▪️Познакомитесь с основами фактчекинга

▪️Сможете с первого взгляда отличать хороший текст от плохого

👨‍🎓 Кто ведет курс?

Павел Никулин — журналист и медиаменеджер, основатель альманаха moloko plus и книжного издательства directio libera.

Пришел в журналистику в 2008 году, начинал как новостник и репортер. Работал в таких изданиях, как «Газета.Ru», «Такие дела», «Русская планета», The New Times, «Московские новости», «Большой город». Сотрудничал с изданиями «Рабкор.ру», «Сноб», Colta.ru, FurFur, «Дискурс», «Осторожно Media», «Фронда», «Дробь», Brand, OsTraum, TAZ.

Читал лекции по журналистике в России (включая МГУ, НИУ ВШЭ, СПбГУ, РГГУ) и за рубежом (в Университете Лидса, Карловом университете, на социальном форуме в Хельсинки, медиалабораториях в Берлине и Ларнаке). Дипломированный журналист и культуролог.

⏱️ Сколько идет курс?

Всего предусмотрено шесть вебинаров. Занятия будут проходить раз в неделю, по воскресеньям, с 13:00 до 16:00. Начинаем 4 сентября, заканчиваем 11 октября.

🫰 Сколько это стоит?

8500 рублей. Чтобы попасть на курс, необходимо прислать мотивационное письмо. Авторы двух лучших писем смогут учиться бесплатно.

Чтобы записаться на курс, необходимо прислать нам мотивационное письмо через форму на странице курса. Там же можно подробнее изучить программу.

Вопросы, вопросы.

Воспоминания современников о Федоре Сологубе это неисчерпаемый источник прекрасных странностей:

«В шутку я хотела подарить ему в знак примирения цветок, который был у меня в руках. "Я не люблю срезанных цветов, — отвечал Федор Кузьмич, — ведь, срезая, мы их лишаем жизни. Однажды у меня стоял букет, и души убитых нами цветов пришли ночью ко мне и меня душили". Потом он стал говорить, как глупа современность»

Оказался в компании замечательных людей и рассказал «Кинопоиску» о том, как не смог дочитать великий модернистский роман — всем рекомендую материал (дочитать его, надеюсь, будет проще, чем «Улисса»):

Не знаю, что меня завораживает больше — возможность полугодового отпуска из-за депрессии, способность не забыть о сделанных давно заметках или эпический масштаб самой книги, в которую Музиль, по всей видимости, спрессовал все свои ощущения от Австро-Венгрии и ее упадка. Она неизменная участница почти любого списка самых великих романов XX века вместе с другими книгами, которые все знают, но мало кто читал, — романами «Улисс», «Берлин, Александерплац» и эпопеей Пруста.

Давай затеряемся в этом лабиринте?

Горько это признавать, но количество текстов, которые вас ошарашат, собьют с толку, сведут с ума и заставят по-другому смотреть на мир, — не бесконечно. И каждая такая встреча заслуживает небольшой засечки на память — да, это со мной было.

У меня была ночь, когда я перечитал «Лёд» Владимира Сорокина три раза (и, может быть, замахнулся бы и на четвёртый, если бы не заснул). Я был ошеломлён и оглушён «Благоволительницами». Меня размотал до слёз «Ионыч». Были моменты, когда я мог очень близко к тексту цитировать «Дар» Набокова большими кусками. Или набоковский же рассказ «Бритва» — он до сих пор иногда мне снится. «Чистый понедельник» Бунина и «Старуха» Хармса — бывают такие тексты, которые разворачиваются перед тобой как странная, загадочная дорога, плохо освещённая, извилистая, а впереди постоянно маячит сологубовская недотыкомка и манит за собой.

А бывают такие тексты, которые не то чтобы завораживают невероятным стилем или умением погрузить тебя в состояние подлинного безумия, но делают что-то даже более впечатляющее — строят вокруг тебя такую систему, существование которой ощущаешь почти телом, но при этом не можешь до конца осознать, что она действительно есть. Только и крутится в голове: «А что, собственно, я сейчас прочитал? Что это было? И где у этого вообще начало и конец?»

Именно это со мной проделал Виктор Пелевин при помощи странного романа (или пьесы — тут сложно определиться с жанровой принадлежностью) «Шлем ужаса».

Мне 14 лет, в руках у меня тоненькая книжка, а сам себя я считаю опытным читателем и с Пелевиным уже знаком — есть набор стереотипов о писателе, которые ты уже усвоил; позволяешь себе даже посматривать свысока на тех, кто их не знает.

Я сажусь в маршрутку, которая едет из пригорода до южной окраины Петербурга, — и через несколько секунд после того, как я открываю книгу, мир вокруг для меня полностью перестаёт существовать. Я вхожу в лабиринт, а моё тело перемещается вместе со старенькой «Газелью» по пробке на Московском шоссе. Пусть оно там потеет, оставим его; я весь превратился в ум и глаза, больше ничего не осталось.

Никто не назовёт «Шлем ужаса» великой книгой или тем более лучшей работой Пелевина. Мой друг (и друг «Кенотафа») Константин Мильчин и вовсе считает её худшей. Может быть, он и прав — я с 14 лет эту книгу не перечитывал, потому что совершенно не хочу потерять то ощущение, которое накатывало на меня в той маршрутке, двигавшейся к югу Петербурга.

А оно было всеобъемлющим. С каждой строчкой этого странного интернет-чата (который и представляет собой «Шлем ужаса») я всё меньше понимал, что происходит, — и в то же время страстно мечтал понять. Смысл как будто был здесь, рядом, рукой подать. Но он скрывался за поворотом, и, когда ты заходил за угол, всё, что тебя встречало, — тёмная шёлковая материя, за которой мелькали какие-то тени.

Я шёл по этому лабиринту, то посмеиваясь над глупыми шутками на олбанском, то сворачивая на дорожку примитивно понятого солипсизма. Но всё это было не то. Никаким образом мне не становилось легче или яснее. Пару раз, выныривая из лабиринта, я смотрел на своё отражение в стекле и видел там человека, у которого на лице было написано раздражение и любопытство.

Но там не было понимания.

Это странное ощущение постоянного ускользания — то, что пронзило меня сильнее всего. Между короткими строчками, между ветвями аккуратно подстриженных кустов в лабиринте, между машинами в медленно ползущем потоке мелькала какая-то тайна. Но стоило начать в неё вглядываться — и всё расплывалось. Я щурился, прислушивался — и всё равно ничего не понимал.

Кроме того, что там что-то есть. Но это что-то я описать совершенно не могу.

Я дошёл до конца нити, которую оставила Ариадна. Пелевинский текст закончился. Подошло к концу и путешествие по бесконечной пробке. Но было понятно, что я так и не покинул лабиринта. Передо мной был вход в метро — и я знал, что, когда буду спускаться на эскалаторе, всё ещё буду находиться в чужих чертогах разума, выхода из которых найти нельзя.

#сенников #коврик_у_кенотафа

Результаты розыгрыша:

Победители:
1. Никита (7670461888)
2. Alena K. (7848088759)

Размышление на полях: кристаллизация ясности

Возвращаясь туда, где давно не живете, выбирайте момент с умом. Илья Эренбург, уехавший из России во второй раз в 1921 году, почти всякий раз приезжал в СССР как будто в новую страну — и всякий раз находил в ней место для себя, хотя жить в ней пока не собирался. Об этой способности — очередной текст Егора Сенникова из цикла «Улица Ильи Эренбурга».

Интересно представлять — а как работали советские пограничники в 1920–1930-е годы? Улыбались ли приезжим — советским и иностранным гражданам? Говорили ли «Добро пожаловать на родину»? А какие были штампы — расплывались ли чернила или наоборот, в паспорте после пересечения границы красовался аккуратный квадратный или круглый оттиск?

Об этих особенностях работы Эренбург точно знал — границу в обоих направлениях в межвоенные годы он пересекал не раз. О первом его возвращении — зимой 1924 года — мы уже размышляли в этом цикле. Вернувшись в Москву спустя три года он не только решал свои личные дела, но и оказался свидетелем большой истории — в дни его пребывания в Москве скончался Ленин; у тела вождя первым оказался Бухарин — старинный друг Эренбурга, еще по гимназии. И вот, студеной зимой 1924 года, Эренбург в числе многих прочих замечательных людей (например, Мандельштама и Пастернака) стоит в почетном карауле у тела вождя.

Впрочем, его поражает не только и не столько это, сколько сам быт Москвы — красная столица в угаре НЭПа, частные лавочки соседствуют с комсомольскими учреждениями, а истории времен военного коммунизма, когда Мейерхольд помогал Эренбургу получить по талонам штаны, казались уже фантастикой.

«Пусть дом не отстроен, пусть в нем очень трудно и очень холодно. Но, ведь, стены его растут».

Поезд уносит Эренбурга в Ригу, затем в Берлин. Впереди — Париж, его новый-старый дом.

Через два года он вернулся снова. «Балчуг» оказался дорог, и Эренбурги поселились в Проточном переулке — среди проституток, воров, картежников, мелких бандитов и беспризорников. Из наблюдений за этим московским низом вырос роман «В Проточном переулке» — мрачное размышление о том, как НЭП пожирает фантазии революции. У НЭПа, впрочем, были враги повлиятельнее писателя: в Кремле верх брал Сталин.

В этот раз он уедет из СССР на целых 6 лет. Ему есть о чем подумать в бесконечных поездках о Европе — не только о коварности корпорации «Ситроен» или жестокости новых каучуковых и нефтяных королей мира, но еще и о том, что он и сам, будучи человеком промежуточного времени, выпадает из эпохи великих переломов, индустриализации и окончательного разгрома оппозиции. Да и экономическая модель, созданная им в 1920-е (издаваться в России, а жить на деньги с переводов на иностранные языки) после того как мир погрузился в Великую депрессию, перестала работать.

Надо было делать выбор — а в итоге, как часто бывает, за него его сделала судьба.

В 1920-е в реальности еще оставались прорехи, где мог существовать такой человек: советский, но живущий на Западе; левый, но не вполне свой ни сталинистам, ни троцкистам. В 1930-е, катившиеся к мировой войне, пространства неопределенности быстро исчезали.

За десятилетие он приехал в СССР еще пять раз. В 1932-м — собирать материал для первого по-настоящему «советского» романа «День второй». В 1934-м — на Первый съезд советских писателей, где хвалил Горького, и ругал с первые опыты соцреализма. Осенью того же года — уже по вызову из Москвы после письма Сталину; и снова попал на похороны — на этот раз Кирова. А в конце 1937-го приехал на две недели — и вскоре понял, что вообще не знает, позволят ли ему уехать.

Окончательное возвращение произошло в самых вычурных декорациях. В 1940 году, после падения Франции, Эренбурга эвакуировали вместе с советским посольством. Поезд шел через Германию, над которой реяли нацистские флаги. Эренбург ехал инкогнито.

Мир, в котором он десятилетиями умел жить между странами, идеологиями и ролями, заканчивался. Начиналась эпоха великой и страшной ясности.

Бойтесь ясности — она опасна.

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

МОСКВА, 27 августа, группа "АукцЫон" в Альфа Кристалле, разыгрываем ДВА БИЛЕТА

ээээ короче а нашим читателям надо как-то представлять группу "АукцЫон", не ну серьёзно? что мне тут писать-то?

Чтобы участвовать подпишись на
— Признаки жизни · Николай Грунин
— ЕГОР СЕННИКОВ
— Свидетели и Егоры

Результаты — утром 26го августа.

Первомай 1921 года — в Москве и Петрограде

Первая фраза кураторского текста — восхитительна.

Аукцыон выпустил официальное концертное видео на песню с последнего своего альбома — https://www.youtube.com/watch?v=guoqoAgs0Sk

Также напомню, что 27го они играют в Москве, а у нас проходит розыгрыш билетов на их лайв.