«Пусть я не могу жить без Парижа, но я русский. Остается подчиниться».

В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников вслед за своим героем плывет из Батума во Францию и размышляет о том, почему самые разные дороги вели писателя к серому московскому утру и грибному дождю.

Батум, Трабзон, Афины — все это осталось за спиной. Сейчас вокруг только глубокая синева, которая и обволакивает, и убаюкивает, и немного пугает. Корабль идет где-то по Тирренскому морю. На борту его — тридцатипятилетний писатель, который заканчивает письмо двадцатидевятилетнему ленинградскому поэту.

Писатель закрывает глаза и перед внутренним взором видит не волны Средиземного моря, а серенькое московское предрассветное утро. Дождь только что прошел, в воздухе пахнет сыростью и кошачьей мочой, обшарпанные дворы. Тишина — город еще не проснулся, не пришел в движение; в такие предрассветные часы люди часто кончают с собой. Но этого писатель делать не собирается — он пьет эту тишину, наслаждается ей, сливаясь с ландшафтом.

«10 лет я пытался (внутренне) преодолеть это, стать писателем европейским, чтобы в итоге понять — от этого не уйти. Да, пусть я плыву на Запад, пусть я не могу жить без Парижа, пусть я в лад времени коверкаю язык, пусть моя кровь иного нагрева (или крепости), но я русский. Остается подчиниться».

Что такое «это», которое Эренбург пытался в себе преодолеть? Чувство родины? Русскость? Сентиментальная привязанность к родным местам и языку, к народу?

Может быть, все сразу, но и еще что-то.

Значит, снова мечты о России —
Лишь напрасно приснившийся сон;
Значит, снова дороги чужие,
И по ним я идти обречен!
И бродить у Вандомской колонны
Или в плоских садах Тюльери.

Судьба с юных лет подталкивала Эренбурга к тому, чтобы расстаться с Россией, словно подсвечивая разные двери неоновой надписью «Выход». Он эти двери исправно открывал — а затем закрывал.

Войдя в среду молодых московских радикалов-большевиков, он довольно быстро доигрался до тюрьмы и полицейского надзора и предпочел покинуть Россию и отправиться в незнакомый, но манящий Париж.

Поезд несется через леса и поля, и вот за его окнами вдруг замелькали парижские предместья. Остановка. Выходим!

В клубах дешевого табачного дыма он разрезает страницы книг и получает свое главное образование. Но вместо того, чтобы, полюбив Париж, забыть Москву с ее особняками, утопающими в сирени, он вздыхает о Плющихе.

Ну пусть его, вздыхает — мало ли кто вспоминает о прошлом, обещавшем иное будущее. Но Эренбург раз за разом отказывается превращаться в эмигранта. И выбор в пользу Москвы он будет делать много раз.

А ведь он легко мог бы выбрать другую судьбу. Осенью 1945 года Эренбург сидит в белградском отеле «Мажестик» и упражняется в застольном остроумии, выводя теорию развития культуры в зависимости от местных напитков — и винное Средиземноморье в его рейтинге стоит выше всего. Или Испания времен Гражданской войны, которую он изъездил вдоль и поперек, — он одинаково органично смотрится что в декорациях осажденного Мадрида, что на барселонской Рамбле — моргнешь и не отличишь от интербригадовца. Или Франция, место его возмужания, где он свой не в меньшей степени, чем Пикассо или Бунюэль.

Но

«Шли пустые, тусклые поля,
Шла большая русская земля».

Дороги, по которым он шел, вели его то на Лофотенские острова, то в парижскую «Ротонду», но ни на мгновение он не забывал о том, что есть в этом мире ленивые арбатские переулки, широкая южная степь, есть поля, начинающиеся за заводской окраиной, холодная гранитная петербургская строгость, есть лошади, которые истекают злым потом, есть прожорливая глина, занудные инженеры, начинающие утро с овсянки, горькие пьяницы, монотонный стук колес поезда, деревянные дома Замоскворечья и пахнущие нефтью берега Каспия. Все это он нес в себе — может быть, посредине Тирренского моря это чувствовалось все еще острее, чем где бы то ни было.

«И я не француз на чужбине, —
От этой земли не уйду».

Почему?

Все просто, дело в том, что…

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty