Violence is the voice of the unheard?
В последнее время от защитников дельфинов, климата и угнетённых всё чаще слышно: violence is the voice of the unheard — насилие это голос тех, кого не слышат.
Как будто если ты жертва, то имеешь индульгенцию на любую дикость.
И это пугает.
То, что движет такими людьми, ещё сто лет назад описал Ницше в «Генеалогии морали».
Он назвал это ресентимент — невротический бунт угнетённого против господина.
Подобные идеи, по Ницше, были созданы угнетёнными классами в Римской империи. Не имея возможности победить силой, они создали систему морали, где слабый оказывается «лучше», чем сильный. Если не можешь победить врага, сделай так, чтобы он был виноват.
А возмездие — потом, в другой жизни.
Так рождается мораль, которая защищает слабых и наказывает сильных.
«Да, я неудачник, но это мой сознательный выбор. Да, мне плохо — значит, кто-то должен нести вину».
Ресентимент — это «воображаемая месть тех, кто не способен на действие».
И сегодня эта логика процветает.
В эпоху соцсетей действие частного человека чаще всего выражается не в поступках, а в солидарности — лайках, репостах, гневе в комментариях. Месть остаётся воображаемой, но чувство правоты — очень реальное.
Практически каждая кровавая баня ХХ века стояла на этой идеологии:
Гитлер мстил за унижение Германии, коммунисты — за угнетение рабочего класса, террористы — за колониализм.
Все они начинали с позиции жертвы.
Длинная память хуже, чем сифилис.
Аристократ умеет забывать, потому что не цепляется за прошлое.
Раб не забывает — он озлобляется.
Угнетатель не ненавидит угнетённых.
Он о них не думает.
Это ключ к психологической зрелости.
Зрелый человек тоже не тратит силы на борьбу с другими или на то, чтобы «переделать мир». Он перестаёт искать виноватых, принимает реальность и берёт ответственность за то, что будет дальше.
Позиция жертвы, наоборот, очень удобна.
Она даёт моральное превосходство, право на обиду, право не действовать. А главное — внимание. Публичное страдание становится социальным капиталом.
Ты можешь быть никем — но если тебя «угнетают», твой голос важен, тебя поддержат, поделятся твоей болью.
Цена только одна: меняться становится невыгодно.
Пока ты жертва — мир тебе должен.
Как только ты становишься взрослым субъектом — долг исчезает, и остаётся только реальность.
Жертва всегда страшна в своей мести. Шариков первым делом пошел писать доносы и истреблять котов.
И вот главный вопрос, который стоит задать себе: не выгодно ли мне быть жертвой?
Не получаю ли я слишком много от того, что страдаю? Готов ли я отказаться от этого капитала, чтобы стать свободным?