#философия
«Аристотель родился, жил и умер» — так одну из вводных лекций об Аристотеле начал Хайдеггер, после чего сразу перешел к его философии. Хотя формально это верное описание биографии Аристотеля, вряд ли оно показалось слушателям достаточным. О муравьях, которым ранее на канале было посвящено несколько постов, мирмекологи говорят, что до 70-80% времени они ничем не занимаются, т. е. не ищут пропитание, не работают, не воюют, не собирают разведданные. Мы привыкли думать о жизни насекомых и животных в категориях «инстинкта», «выживания», «размножения» — в действительности же многие живые существа значительную часть времени занимаются непонятно чем (посмотрите на своих котов). С каждым десятилетием мирмекология открывает все больше данных о повседневной жизни муравьев, об их социальных структурах, о коммуникативных стратегиях. Если «теория поведения муравьев» является частью мирмекологии, то эта теория сильно расширяется и разветвляется. Теперь недостаточно сказать, что цикл жизни муравейника устроен «таким-то образом» — взгляд постоянно детализируется, так что модель в духе «муравьи такого-то класса рождаются, живут и умирают» уже вряд ли кого-то удовлетворит.

Мы могли бы предложить «теорию человеческой жизни» в духе хайдеггеровского описания биографии Аристотеля, но могли бы и более детальную — с учетом социализации и траектории культурного развития. Можно пойти еще дальше и представить «теорию развития человека X» или «теорию развития нейронной сети Z у человека X», притом эта теория будет отличаться от «теории развития нейронных сетей» как таковой, поскольку будет обогащена уникальными данными по социализации в определенной культуре, т. е. по нейропластичности (нейронные структуры, как и другие аспекты нервной системы, отчасти формируются культурой).

Если вы читали мой предыдущий пост, то уже могли догадаться, к чему я клоню. Теория должна выявлять какие-то закономерности, структуры и при этом иметь прогностические свойства — в этом плане теория человеческой жизни в духе «человек рождается, живет и умирает» до определенной степени удачна. Далее можно погрузиться в детали: например, дойти до так называемой «теории сознания», «теории моторного акта», «теории волевого акта» или чего-то еще в таком роде. Предполагается, что все это каким-то образом «устроено», т. е. у этого есть структура и регулярность. Однако неизбежно встает проблема сегментации. Мы можем «отделить» одну способность от другой или один сегмент действительности от другого, и хотя это работает до какой-то степени, все же действительность как таковая обладает связностью. Кроме того, структуры характеризуются разной степенью устойчивости и ригидности. Концепция воплощенного познания утверждает, что нельзя иметь адекватную «теорию познания» без учета фактора телесности, а шире — без учета укорененности сознания в среде и культуре. Какой познавательный феномен мы ни возьмем, нам все равно придется вернуться к телу, контексту и культуре. В этом смысле признание воплощенности познания — это признание онтологической недискретности связки «сознание-тело-среда» (онтогенетически и филогенетически). И здесь мы упираемся в ту проблему, о которой говорилось выше: до какой степени нам нужно учитывать эти детали?

В предыдущем посте я упоминал теорию ритма Э. Ларджа и его коллег, которая предполагает, что восприятие музыкального ритма и подражание ему — это в буквальном смысле резонанс тела (ЦНС, периферической нервной системы, далее — ног, рук и пр.) с окружающей средой (ее вибрациями) на основе соответствующей «сонастройки». Чтобы понимать эту теорию, нужно понимать математический аппарат нелинейных динамических систем, а также современные версии коннекционизма. Это лишь один из аспектов познания, но тренд ясен: от «важна телесность и укорененность в культуре» мы постепенно будем двигаться к графикам и математическим выкладкам в духе теорий квантовой механики. Трагизм в том, что ни одна такая «теория» никогда не совпадет с реальностью в полной мере, как бы ее к ней ни влекло.