22
Когда Аня пришла из школы, её лицо было белее мела.
Да что там лицо! Она вся была белее мела!
— Что случилось, Анечка? — спросила мама.
— У нас завтра просмотр! — ответила дочь и разрыдалась.
Читатель спросит: кто такая Аня? И мы ответим: вы не знаете, кто такая Аня, только потому, что её так не называет Жёлтый. На самом деле её зовут Анна-Еления-Маргарет Юппи Лахольменус. И это имя она придумала себе сама, пока её несли из роддома домой. И она ни разу в жизни не пожалела о нём. А то, как её называет Жёлтый, пусть останется на его совести.
Когда Аня разрыдалась, Жёлтого ещё носило неизвестно где, а папу носило известно где — на гастролях по африканской глубинке в местах обитания совсем уж диких бегемотов. Поэтому Аня плакала во весь опор, никого не стесняясь, в мягкий мамин фартук.
«Я лучше пойду», — одними губами прошептала Лизелотте Эрикссон, тихонько вставая с дивана.
Агнета Лахольменус понимающе моргнула. Подруга подкралась к Ане, погладила её по голове и неслышно испарилась за дверью. Девочке было так горько, что она даже не заметила, как сильно её любят и жалеют.
— Ну что случилось? — сказала наконец мама, когда между всхлипываниями стали появляться паузы.
— У меня не готово ничего! — с трудом проговорила Аня. — Четыре экстерьера маркерами и линерами. Три драпировки — карандашом, маслом и акварелью. И ма...ма...
— Я здесь, солнышко, твоя мама здесь, — поспешила успокоить мама.
— И ма...масляной пастелью фрукты и ракушку...
Агнета наклонилась к макушке Ани и зашептала то, что понимают только матери и дочери. Девочка заплакала ещё сильнее, но теперь совсем другими слезами. Кое-как маме удалось уговорить Аню подняться в её комнату и разобраться с тем, что уже готово.
— Ничего не готово! Ничего! — продолжала всхлипывать девочка, пока мама осматривала её запущенное хозяйство. Да уж, давненько она сюда не заглядывала. Точнее говоря, давненько её сюда не приглашали.
Вся кровать, кресло и два пуфика были завалены рисунками маркерами и линерами. Их было несколько сотен. Аня успела обойти весь Стуббекёбинг. Мама узнала свой дом, дом Эрикссонов и все остальные дома со всеми их заборчиками и деревьями. Чаще остальных почему-то попадался старый дом Эдхольмов с башенками по углам крыши. «Так уже никто не строит, а жаль», — пробормотала мама.
Возле всех ножек, стен, шкафчиков стояли разнообразные драпировки. Точнее, картины с изображением затейливо подвешенной простыни. На языке художников такая штука и называется драпировкой. Зачем они так делают — называют простые вещи странными именами? Когда-нибудь я спрошу об этом Аню, но сейчас нам с вами не до этого, ведь просмотр уже завтра, а у неё ничего не готово!
На самом почётном месте, закрывая большое зеркало, стояла гигантская картина, изображавшая всевозможные фрукты. Наверное, девочка не только обошла весь Стуббекёбинг, но и облазила все его кладовые в поисках любой чучи, которую можно было бы принять за фрукт. Чучей художники называют всё подряд — так мне Жёлтый объяснил когда-то.
Мама поймала себя на том, что она сумела бы назвать далеко не каждую вещь, изображённую на картине под видом фрукта.
— А вот это что такое? — осторожно показала она на что-то желтоватое и в целом похожее на дыню, если бы не торчащие во все стороны рога.
— Да это обычная рогатая дыня, — отмахнулась дочь. — Мам, ты не туда смотришь! Мам, всё плохо!
— Почему же плохо? — удивилась наконец-то мама. — Всё есть. Только вот краска не успела высохнуть...
— Мам, это не краска, это масляная пастель, она вообще не сохнет, она затвердевает, но это не проблема, мне Кристин занесёт вечером.
— Что занесёт?
— Я же сказала — фиксатор занесёт. Кристин вечером. Мам, всё плохо, мам. Не готово ничего!
Мама просто развела вокруг лапами.
— Да вот именно! Ничего!
Аня поискала сухое место на мамином переднике, чтобы туда ткнуться, но не нашла. Тогда она смахнула с пуфика экстерьеры, забралась на него и уткнулась маме в шею. Найдя самое удобное положение, девочка снова зарыдала.
— Ра...ра...ку...кушки нет!
— Кукушки?
