ДВ

Рецензия на минисериал, претенциозно названный Adolescence («Переходный возраст»). Внимание, спойлеры!

Вообще говоря, о пошлой и бессмысленной круговерти жизни много чего написано, и написано, кстати, интересно. Взять хотя бы Чехова или Тэффи. Взять хотя бы... кого угодно из классиков. «Изредка он натыкался на лавочные и овощные вывески и каждую тщательно прочитывал» (Достоевский). Взять хотя бы кого угодно из иноагентов: «Думали, что мчимся на коне, а сами только бегали по кругу».

Но я могу представить себе читателя, который пройдёт мимо постмодернистских структур и увидит в этом тексте правду жизни, увидит себя. Его, малознакомого с литературой, потрясёт жизненность ситуаций и чувств, ибо он не увидит их вторичность и литературность. Для такого читателя любая книга — документальная проза, не выдумка, не игра.

Он исходит из того, что искусство (и литература в том числе) умерло. Что такое литература, а точнее, проза, роман (рассматривать все роды и жанры слишком долго)? Прежде всего это интересно рассказанная история. Когда умельцев рассказывать истории стало слишком много, начали ценить изящно и ненавязчиво поданные мысли в обёртке из интересно рассказанных историй. В конце концов дело дошло до того, что история и вовсе оказалась не нужна, на первый план вышли описания конкретных предметов, общественных явлений, чувств, а в конце концов даже философских и социологических концепций, причём всё большие обороты набирало умение пользоваться сложными метафорами, изъясняться долгими периодами. Апофеозом этой тенденции стал роман «В поисках утраченного времени». Ни сюжеты, ни идеи уже не интересовали передовую литературу (интересно, что как раз в это же время среди обычных читателей, т. е. нормальных людей, стала безумно популярной чисто фабульная литература — О.Генри, Марк Твен, Джек Лондон, детективы, приключения, фэнтези, эротика). И если роман Флобера «Воспитание чувств» (1869) публика приняла с недоумением («Это какой-то фокус? Там же ничего не происходит», — удивлялись критики.), то Пруст (первый том вышел в 1913 г.) уже казался той литературой, какой она и должна быть. (В русской литературе тон задал рассказ Бунина «Антоновские яблоки» 1900 г. Апофеозом этой тенденции стала проза Мандельштама и отчасти раннего Пастернака. Невероятно оригинальным и неповторимым ответвлением является язык Платонова. Ну а самым искусным эксплуататором, ремесленником, мастером этой тенденции оказался Набоков. В поэзии, конечно, Бродский.) За этим логично последовало разрушение литературы в творчестве, прежде всего, Джойса и Вирджинии Вульф. Ведь всё уже сказано, всё шаблон и клише, пастиш, кич, ничего нового выдумать невозможно. «Сегодня тот же день, что был вчера». Поэтому в этих книгах неважно уже всё (не только сюжет, но и сам язык описаний всего подряд вперемешку) — но ровно в той степени, в какой важно вообще всё. Причём речь идёт даже не о том, что высокопарные философские размышления ничем не лучше и не хуже ощущений человека, сидящего в туалете, а о том, что нет разницы между рациональным мышлением и откровенным бредом. Нет разницы между жанрами. Главное — и писатель, и читатель должен помнить, что это всё не более чем литература. Если раньше Достоевский на полном серьёзе думал, что производит психологический анализ человека, решившегося на убийство, то сейчас очевидно, что это не более чем текст, выдуманный писателем. Наташа Ростова — это не идеал русской женщины, а выдумка. Базаров или Обломов не психологические типы эпохи, а игра воображения. Автор не описывает реальность, он создаёт текст и не более того. Вот принципиальная позиция постмодернизма.

Дальнейшее строго 18+. Вы были предупреждены.

Эпиграф: «Роман пошевелил. Роман дёрнулся. Роман умер» (В. Г. Сорокин «Роман»).

Есть две причины, по которым я вообще прочитал эту книгу, и одна причина, по которой я прочитал её сейчас.

Несколько лет назад один человек сказал, что эта книга его «потрясла и перевернула». А у меня есть до сих пор незакрытый гештальт, что я мало читал и читаю. В современной русской литературе полно книг, которые людей потрясают и переворачивают, а я о них даже не слышал. Я отстал, позор мне. Поэтому данное произведение попало в список того, что обязательно нужно прочитать.

Вторая причина ещё более важная. Дело в том что я написал роман, и тот человек, которого «Маша Регина» «потрясла и перевернула», связался с Вадимом Левенталем и прислал ему кусочки моего романа. А Левенталь, надо сказать, человек известный и влиятельный в мире книгоиздания. И он ответил, что в моём романе не увидел ничего. Просто ничего. Конечно, мне стало интересно, а что он сам пишет-то.

Но увы, его книга стоила денег. И были книги, которые в моём списке стояли выше «Маши Регины». Но вот прошли годы, и я обратил внимание, что на «Озоне» она стоит всего 85 рублей. И купил. И прочитал.

Начать с того, что меня удивили аннотации на обложке. Это, конечно же, не роман воспитания чувств и не роман о гадком утёнке (гг красива и талантлива, все в неё влюблены). Это, очевидно, роман постмодернистский, о чём свидетельствуют уже названия глав, например: «Изобретение сюжета», «Искушение любовью», «Диалектика свободы». Да и само название книги тоже намекает на постмодернистскую игру. ANA REGINA (именно так, с одной N) — так подписывалась Анна, дочь Ярослава Мудрого, которая вышла замуж за французского короля Генриха I и была в отличие от него грамотной. Эту историю рассказывают в школе — мол, в XI в. по уровню культурного развития Русь превосходила Запад (на самом деле это не так). Regina означает царица, королева. С одной стороны, это фамилия героини, а с другой, — очевидный намёк ещё и на Деву Марию, Богородицу, Царицу Небесную (Regina Caeli). Маша действительно попадает в Европу и завоёвывает её своим талантом. Но так и не становится царицей своей судьбы, что для неё важнее признания. Так что в этом смысле она пока не Regina.

Ну и читать постмодернистскую прозу, конечно, нельзя так же, как мы читаем, например, Франсуазу Саган и прочих людей, которые пишут о тяжёлой женской доле. Поэтому несколько слов о том, что такое постмодернизм.

Лучше всего Стругацким удавалось описание, то есть собственно АПЖ. Причём талант их проявлялся именно в том, что описывались ситуации неординарные и, я бы сказал, умные («Далёкая радуга», «За миллиард лет до конца света», «Град обреченный», «Попытка к бегству» и особенно «Волны гасят ветер»). Вот есть ситуация, герои себя ведут вот так и вот так — и всё, конец. Никаких мыслей не высказано. Пусть читатель сам думает. На мой взгляд, самая оригинальная и интересная их работа — это «Беспокойство» (первая версия будущей «Улитки на склоне» без глав об Управлении). Объяснение Стругацких, что Лес — это наше будущее, а Управление — это наше настоящее, не имеет никакого смысла. «Беспокойство» — это не история о безличном прогрессе, который подминает под себя человека. Это история о человеке, который находится в явно чуждом ему мире, который явно превосходит своими возможностями этот мир, но который не может выбраться из этого мира, потому что (без спойлеров). И происходит это в потрясающе описанном месте под названием планета... Пандора (Борису Стругацкому даже предлагали подать в суд на создателей фильма «Аватар» за плагиат), где всё не так, как у людей. И чем дальше в Лес, тем непонятнее.

Всё. Простите за многобукф. Надеюсь, это никто не читал.

Да, я люблю этих дядек. Довольно сложно мне сейчас сформулировать причины этой любви. Впрочем, как говорят великие, если ты знаешь, по какой причине любишь, то это означает, что уже не любишь.

На мой взгляд, беда Стругацких в том, что весьма неординарные авторы авантюрно-приключенческого жанра (АПЖ) возомнили себя способными на общественно-политические высказывания (ОПВ). И поклонники их поддержали. Собственно, во времена совка любое личное, честное ОПВ очень ценилось. Всё, что не было придумано и навязано пропагандой, то есть любое свободное человеческое слово, казалось очень важным и нужным, словно глоток воды в пустыне. Тот, кто умирает от жажды, не будет кривиться из-за того, что вода тёплая и воняет гнилью. Так что они молодцы. Они смелые.

Однако ОПВ Стругацких сейчас выглядят поверхностными и примитивными. В «Граде обречённом» фанат Сталина и фанат Гитлера прекрасно дружат и строят сообща тоталитарное государство. Тогда это был скандал, роман не просто не печатали — Стругацкие даже боялись показать этот текст кому-нибудь. Сейчас в этой мысли нового и удивительного нет. В «Обитаемом острове» описано тоталитарное государство, подозрительно похожее в том числе на СССР. Скандал? Для того времени да, а сейчас это общее место. Лучшим своим произведением Стругацкие считали «Улитку на склоне», но простите, вся часть, посвящённая Управлению, вторична. Да, тогда писать в кафкианско-оруэлловском стиле казалось смелым, важным, нужным. Сейчас это выглядит просто вторичным пересказом Кафки и Оруэлла.

Гораздо тоньше Стругацкие действовали в романах, посвящённых прогрессорству и миру Полудня. Идея прогрессорства не получила ясной проработки, но этого и не требовалось. Достаточно показать, что честный человек с горящим сердцем будет выступать против прогрессорства («Трудно быть богом», «Обитаемый остров»). Трагический финал «Жука в муравейнике» только на первый взгляд обусловлен чисто человеческим «синдромом Сикорского», а в действительности за этим стоит тоталитарная природа мира Полудня. Это просто влияние подлого времени, в которое жили Стругацкие: приходилось маскироваться, нельзя было прямо говорить о тоталитарной подоплёке мира Полудня, читатель должен был сам догадаться, и эта догадка должна была поразить его. И это блестящий приём!

Попытка отбросить фантастику и начать философствовать («Отягощённые злом», поздние романы Бориса Стругацкого) неинтересна: вторичный сеттинг, вторичные сюжетные ходы (человечество есть зло, отдельные герои погоды не делают, дощщь). Сатира на бюрократию брежневской эпохи («Сказка о тройке») — не представляю, кому это может быть интересно сейчас. Сатира на то, как общество скатывается в фашизм («Второе нашествие марсиан»), — ну, «Носороги» Ионеско уже написаны. Попытка поразмышлять о смысле жизни писателя («Хромая судьба») интересна аллюзиями на жизнь Аркадия Стругацкого, то есть вот этими чисто бытовыми моментами, тем, что он там предстаёт действительно живым человеком, но визит к Булгакову и вся эта история с машиной, считающей читателей, — жалкая белиберда.

Как будто не носилась в воздухе тема прогрессорства («Бог света» Желязны 1969 г. и «Трудно быть богом» Стругацких 1963 г.; см. также тему обратного прогрессорства в романе Кларка «Конец детства» 1953 г.).

И так далее.

Ничего подобного в книге нет. Зато есть поверхностные рассуждения какого-то фаната (кстати, этим грешит и книга «Двойная звезда» Бориса Вишневского 2003 г.).

Ну и чтобы не отставать, сейчас тут тоже будут поверхностные рассуждения фаната (меня) о Стругацких.

Прочитал сравнительно недавно вышедшую книгу об Аркадии Стругацком. Разочарован. Почти весь текст представляет собой компиляцию того, что уже издано и давно известно. Причём текст составлен таким образом, что сначала (когда он ещё не писатель, а обычный человек) нам много рассказывают о его жизни, о его семье, о его времени. Как только он становится писателем — всё. Начинается каталожное перечисление того, когда, что и как было написано, когда, что и как было напечатано или не напечатано. Буквально одной строкой о его алкоголизме, о его донжуанстве — мол, да, было, но не будем о грустном, ведь книга о писателе и переводчике! И тут как раз выясняется, что ничего интересного и существенного о нём как о писателе и переводчике сказать нельзя. Ну да, переводил добросовестно. В сотый раз описано то, как они с братом сочиняли. В сотый раз узнаём мы о том, как менялись их с братом общественно-политические взгляды.

Хороший образец биографии — это, например, книга Манфреда Куна о Канте. Как известно, у этого философа биографии-то и нет, поскольку всю жизнь только и делал, что читал, писал, работал в университете. Конечно, исследователи нашли всё, что можно, о подробностях его жизни, но их хватит на крошечную брошюрку. О чём же этот толстый зелёный том? О философии, то есть о том, каким путём развивалась мысль Канта, что при этом носилось в воздухе, что на него повлияло, на что он сам повлиял. По сути, биография философа — это и есть его мышление. То же можно сказать и о писателе.

А по этой книге выходит, что Стругацкие творили в каком-то вакууме. Вот пришла в голову идея написать вот такую книгу — написали. И дальше на десять страниц скучный рассказ о том, как долго эта книга шла в печать. Как будто не носилась в воздухе тема контакта с инопланетным разумом, причём под тем углом, что контакт этот невозможен: мы просто не поймём друг друга. Здесь достаточно назвать задавший тон роман Лема «Солярис», написанный ещё в 1960 году. Поклонники Стругацких раскопали даже факт существования малоизвестного советского фильма «Таинственная стена» 1967 г., от которого к сеттингу «Пикника на обочине» (1971) прямая дорога. (В рассказе Стругацких «Забытый эксперимент» 1959 г. тоже фигурирует некая Зона, но там сеттинг совершенно иной, он не имеет отношения к теме контакта.)

Как будто не носилась в воздухе тема появления среди нас людей нового типа с запредельными возможностями и запредельным уровнем мышления. Это могли быть дети («Куколки» Уиндема 1955 г. и «Гадкие лебеди» Стругацких 1967 г.). И это могли быть взрослые, созданные, взращенные либо воспитанные как будто бы внеземными цивилизациями («Чужак в стране чужой» Хайнлайна 1960 г. и «Жук в муравейнике» Стругацких 1979 г.).