В выходные. Советская ментальность. «Не казенное!».

В советском быту было предостережение: «Береги, не казённое!», в ней отражалась ментальность эпохи. В государстве, в котором не было частной собственности личные вещи и собственное ценилось кратно выше «народного» и государственного.

Иногда договаривали: «Голова-то своя, не казённая». Смысл понимали все: это твоё, личное, значит, обращайся бережно. Вторая половина формулы звучала реже, но подразумевалась всегда: казённое беречь не обязательно, оно ничьё, значит, не ценное.

У самого слова «казённый» в русском языке была горчинка. Казённый язык, казённый подход, казённая душа, казённая обстановка — всё это значило формальное, бездушное, чужое. Поэтому «не казённое» означало не только «моё», но и «живое, тёплое», противоположное отчуждённому. В одном слове сошлись и экономика, и мораль, и чувство дома.

Официально государственное было святыней, но сталинизм и его ужасы пропустим. В годы застоя в ходу было слово ОБХСС: Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС), специальные главы Уголовного кодекса о «преступлениях против социалистической собственности», народный контроль, рейды, товарищеские суды и плакаты «Несун — вор!».

Государство охраняло своё жёстко, почти сакрально. Но чем суровее была охрана сверху, тем очевиднее становилось, что снизу это имущество своим не считают. Собственность, которую нужно защищать от собственного народа, по определению не может быть «общенародной».

Официальный лозунг «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё» народ дополнил по-своему: «Тащи с работы каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость».

Появилось целое социальное явление — «несуны». Так называли людей, выносивших с работы по мелочи: гвозди, краску, доски, проволоку, мясо с комбината, ткань с фабрики, детали с завода. Это не считалось воровством в полном смысле слова. Украсть у соседа было позором, вынести с предприятия — нормой, почти житейской ловкостью. Михаил Жванецкий описал эту двойную реальность одной фразой: «Что охраняем, то и имеем». Сторожа охраняли склады, вахтёры проверяли сумки на проходной, а склады и цеха всё равно пустели, потому что охраняющие и были главными пользователями охраняемого.

У торговли была своя бюрократическая формула — «усушка и утруска»: под нормы естественной убыли товаров списывалось то, что на деле уходило налево. Существовала «пересортица», когда первый сорт продавали по цене первого, а оформляли как второй. На армейских и авиационных складах жила легенда о спирте «для протирки оптических осей», который никогда не доходил до оптики.

Общее стало ничьим. Собственность назвали «общенародной», но народ ею не распоряжался, а номенклатура бронзовела. Это в чистом виде отчуждение трудящихся от результатов труда (в терминологии Карла Маркса). Эта же практика – часть экономического фундамента лукавого двоемыслия Юрия Левады.

Чувство хозяина (собственника) никуда не исчезло. Оно ушло в то немногое, что оставалось личным: квартиру, дачу на шести сотках, гараж, «Жигули». Там всё было ухожено до последнего гвоздя, тоже нередко принесённого с работы.

Историк Ричард Пайпс («Собственность и свобода») показал, что в России институт частной собственности исторически был слабым. Земля долго считалась государевой или «мирской», дворянское владение зависело от службы, а крестьянская община периодически перераспределяла наделы власть.

Советское «ничьё» было по-своему честным: общее формально принадлежало всем, фактически никому, и все это понимали. Там, где государство и крупный капитал срастаются, картина меняется. Ничьего почти не остаётся, у любых активов есть собственники, корпоративные и прочие. Поэтому фраза «не казенное» сейчас забывается, условий для его воспроизводства почти не остается. Поэтому той расхлябанности и урона экономике, которую несли несуны и низовые коррупционеры сейчас нет, но есть масса других проблем и не только проблем.