В России ок. 80-100 тыс. детей обучаются китайскому языку, спрос на него растет, в 2019 г. китайский изучало ок. 17 тыс. Попробую посмотреть на это явление не геополитически, а социально-философски. В Амурской области и вообще на Дальнем Востоке и, отчасти, Сибири интерес к китайскому вполне обьясним, в силу географического фактора. Интерес возрастает и в европейской части России (на уровне рублевского, столичного или мегаполисного уровня российской социальности).

Долгое время глобализация ассоциировалась исключительно с Западом (вестернизация), а английский язык был универсальным кодом модернизации. Сегодня общество на практике осознало, что этот путь пока еще не заблокирован, но близок к этому.

Социолог Ш. Эйзенштадт ввел термин, означающий, что модернизация не обязательно должна копировать западный образец. Китай доказал, что можно быть сверхтехнологичным, современным государством, сохраняя свою уникальную культуру и язык. Изучение китайского языка российскими детьми — это социальная адаптация к новому, многополярному миру, где центры силы и прогресса сместились. И, в то же время, это ключ к глобализации, нежелание быть архаически отсталым, хотя и духовным.

В России происходит смена «культурной гегемонии» (А. Грамши). Не быстро, не очень заметно, но вполне себе решительно и устойчиво. Язык — это главный инструмент мягкой силы и культурного доминирования. Китай становится главным портом в глобальное пространство и высокотехнологичное развитие.

Сейчас, многие по инерции, многие в надежде на откат, инвестируют в английский язык. Он открывает доступ к передовым смыслам, технологиям и образу жизни (капиталистическому раю). Но постепенно формируется и иной тренд – на китайский язык.

Общество на интуитивном и практическом уровнях перенаправляет свой социальный капитал. Родители пытаются обеспечить детям конкурентное преимущество в той реальности, которая будет доминировать через 10–15 лет.

Возрастающая динамика изучения китайского – это прагматичный ответ на текущую коньюктуру и социальный заказ. Экономика России переориентировалась на Восток. Разворот государства повлек за собой перестройку рынка труда. Китайский язык перестал быть экзотикой; он становится (но пока не стал) базовым навыком выживания и успеха в новых геополитических координатах.

Изучение китайского языка — это не столько искренняя любовь к восточной философии или культуре (для большинства россиян она остается чуждой и сложной), сколько вынужденная прагматичная необходимость. Тем более, что у китайского нет (и не будет в ближайшие десятилетия) такой мягкой силы как у английского.

Общество пытается догнать уходящий поезд новой реальности. Это не столько желание внутренней модернизации по китайскому образцу (вряд ли россияне хотят перенять китайскую социальную систему или графики работы «996»), сколько попытка встроиться в чужую модернизацию, которая оказалась успешнее и конкурентнее на глобальном уровне.

На первый взгляд, возможны аналогии со странами СЭВ в период холодной войны, но она мне кажется неверной. В странах соцлагеря изучение русского насаждалась государством как безальтернативный язык старшего брата. Знание русского было маркером лояльности для элит и не только в Польше, Чехославакии или Болгарии. В современной России есть признаки сходства, но базово силовая элита в стране ориентируется не на ханьскость, а на русскость. Да и русский для западных или южных славян никогда не был проблемой с точки зрения изучения, в отличие от китайского для россиян. Учитывая все это, я бы не ждал выпячивания китайского со стороны российских элит, хотя ситуация будет медленно, но, верно, идти к его возрастающей функциональной и символической значимости.