Дорогие коллеги и друзья Кирилл Алексин и Вячеслав Ячменик обсуждают евхаристическую экклезиологию прот. Николая Афанасьева и отказ от попыток понять, является ли она исторически утраченной нормой учения о Церкви или все же просто одним из богословских проектов ХХ века.

Как мне кажется, тут всё-таки есть один важный момент, который как будто остается упущенным. Помимо научной продуктивности такой постановки вопроса (может, это и вправду не очень продуктивно), есть еще вопрос об истинности рассматриваемой концепции.

Богословие бывает, помимо историчного и неисторичного, ещё и истинным и ложным, кажется. Бывает, насколько я понимаю, ересь и ортодоксия, бывают допустимые и недопустимые мнения, бывает легитимное и не очень развитие вероучения (паламитская оппозиция anaptyxis / kainotomia, о которой я писал в диссертации).

Все это, насколько я могу судить, верно и применительно к богословию ХХ века и его концепциям. Либо, скажем, первородный грех есть попросту унаследованная смертность, либо это всё-таки унаследованное проклятие/падение/осуждение/грех.
Либо в Чаше по сущности пребывают Кровь и Тело Христа, либо там «халкидонское соединение хлеба и вина с Божеством». Либо софиология описывает Божественную реальность, либо это поэтическая фантазия. Какой-то из ответов, кажется, истинен, так скажем, метафизически. А другой тогда ложен. Так всегда, кажется, бывает: что-то истинно, а что-то — не очень.

И с этой точки зрения наследие ХХ века тоже нужно оценивать, кажется. Сами авторы — С. Булгаков, Лосский, Афанасьев, Романидис, Мейендорф и проч. — вовсе не считали, кажется, что находятся вне вопроса об истинности. Они в истинность своих построений верили и прямым текстом претендовали на преемственность своего богословия по отношению к отцам, на тождество с ними («Отцы Церкви не умерли, потому что я еще жив!»). Они использовали термины патристического языка так, как будто они им самим принадлежали (порой на ходу меняя их значение и даже этого не замечая). Они ставили диагнозы и оценки (порой брезгливые: «Досифей превосходит даже Могилу в своем увлечении латынщиной»).

Понятно, конечно, что попытка расклеить ярлычки ереси и ортодоксии на каждого крупного автора ХХ века будет выглядеть не очень красиво (и даже несколько дико). Но мне все-таки кажется, что полностью выводить этот вопрос за скобки нельзя. Мы все же изучаем богословие, причем православное, а не особенности досократической греческой натурфилософии...