сценарии-м • макс неаполитанский

Дневник для философской осени

Собрал примерно 50 страниц различных идей и заданий, которые можно сделать, чтобы осень прошла в духе философской жизни, с вниманием к деталям, рефлексией, книгами.

Скачать дневник для заполнения можно вот тут

Прошлой осенью мы с моими друзьями решили попробовать провести что-то вроде философской практики, чтобы замечать, как меняется сезон. Нас вдохновляли разные авторы и идеи — и Реко Секигути с её «Нагори», и наблюдения за птицами у Кио Маклир, и «Аромат времени» Бён-Чхоль Хана.

Тогда мы делали это довольно хаотично. Но в этот раз я решил собрать разные философские задания, которые мы придумывали друг другу. И получился вот такой дневник для наблюдений за сменой сезона, затуханием летней жизни и для философских наблюдений, само собой.

Так что решил этим поделиться и с вами. Там довольно простая вёрстка, но заполнять это всё можно по желанию. Дневник может помочь по-новому прочитать знакомые книги, что-то узнать о философии, помочь (возможно) в борьбе с тревогой и немного перестроить восприятие самой осени на более концептуальный лад. Делать это все интересно и в компании с кем-то, и в одиночку.

Там есть задания с прогулками, с прослушиванием лекций, с простыми наблюдениями за течением жизни и, конечно, задания на разговор с друзьями о важных философских вопросах и не только.

Открываю набор на мой курс лекций. Философия любви в 20 веке: почему мы перестали любить?

Подробности, запись на курс и билеты тут

Главное. Курс будет состоять из 6 онлайн встреч. Будем обсуждать Фрейда, Сартра, Бовуар, Ролана Барта, Адорно, Делёза, Бен-Чхоль Хана, Еву Иллуз и многих других мыслителей, которые писали о любови и меняли её восприятие.

План курса такой:

Первая встреча. Любовь, нервы и бессознательное на рубеже веков: открытия психоанализа

Вторая встреча. Экзистенциализм и эрос: любовь как проект и свобода

Третья встреча. Любить в обществе: критическая теория чувств

Четвертая встреча. Любовь и холод: симпатия против структуры

Пятая встреча. Любовь после постмодерна: эмоциональный капитализм и утрата близости

Шестая встреча. Итоговый семинар: ответы на вопросы и обсуждение

За эти шесть встреч мы проследим трансформации любви на протяжении всего 20 века — от психоаналитических открытий до диагнозов эпохи «эмоционального капитализма». В общем, настоящее погружение.

Важное. Записи лекций курса и дополнительные материалы остаются у вас навсегда — в отдельном закрытом телеграм-канале.

Как попасть. Оставляйте заявку на сайте и дальше я с вами свяжусь в Телеграме (или по почте) для дальнейших действий. Старт курса — 21 октября. Встречи один раз в неделю по вечерам.

Кому подойдёт курс. Курс подойдёт и тем, кто только начинает изучать философию, и тем, кто уже интересуется темой и хочет упорядочить знания о теориях 20 века и подробнее изучить тексты Барта, Делёза и других авторов.

→ Записаться: vchm-course.tilda.ws/

По всем вопросам можно писать мне в личные сообщения: @hi_sio

Нет, мы не увидимся в пятницу вечером. Куда уходит дружба?

В августе социолог Нил Карен опубликовал свежее исследование с весьма литературным названием — «The End of Friday Nights with Friends». И, как мне кажется, это исследование пусть и в краткой форме, но хорошо иллюстрирует, как наша дружбы изменилась сегодня.

Карен проанализировал более 243 тысяч дневников использования времени (так называемых «time diary») американцев с 2003 по 2024 год и заметил, как изменилась модель общения в течение недели. Ещё в начале 2000-х социальная жизнь имела отчётливый ритм. В будни люди виделись с друзьями умеренно, а в пятницу и субботу происходил резкий скачок вверх. То есть пятничный вечер был особым временем — временем для встреч, посиделок. Однако теперь этот всплеск по пятницам почти исчез. Теперь процент пятничных вечеров, проведённых с друзьями, снизился и почти сравнялся с обычным четвергом.

Самое интересное, что американцы не заменили один тип встреч каким-то другим. Условно говоря, вместо встреч с друзьями дома они не стали ходить в кино или бары. Карен говорит о том, что сократилась вообще вся палитра социальной жизни и живых встреч. Среднее время с друзьями за неделю упало примерно с 350 до 170 минут, а после полуночи прежний скачок общения практически исчез. Короче говоря, больше никаких ночных тусовок. Причём заметное падение началось ещё в середине 2010-х, то есть задолго до пандемии.

Сам Каре пишет, что по этим данным нельзя установить, что падение вызвали соцсети, удалённая работа, исчезновение баров, изменение семейной жизни или что-то ещё. Однако несмотря на это, я всё равно думаю, что это очень важное наблюдение для разговора о спонтанной социализации. О ней я недавно как раз выложил короткий ролик, который за сутки набрал 600 000 просмотров. Тема правда болезненная. И вероятно, эти пятничные вечера ушли от нас вместе со спонтанностью. Потому что даже она требует общего социального ритма. То есть должно существовать время, про которое сразу многие люди понимают — сегодня можно куда-нибудь пойти, задержаться, встретить знакомых, внезапно продолжить вечер.

Само исследование Карена можно прочитать вот тут. Но это, конечно же, не всё чтение на вечер. Вот еще несколько классных статей и эссе на тему современной дружбы и её кризиса:

Less in-person social interaction… — исследование на основе 8,2 млн наблюдений за 1976–2017 годы. Главный вывод: молодые американцы всё реже ходят на вечеринки, встречаются с друзьями, гуляют и вообще проводят время вместе офлайн. Один из главных эмпирических текстов по теме.

The Trouble with Friends — эссе о взрослой дружбе и о том, почему отношения, которые в юности складывались почти автоматически, с возрастом требуют всё больше усилий и координации.

Our Longing for Inconvenience — текст не напрямую о дружбе, но очень близкий к теме спонтанности: о мире, который стремится устранить ожидание и случайность, и о том, почему вместе с удобством мы начинаем скучать по непредсказуемости.

The Lost Art of the Bromance — эссе тоже вокруг «кризиса дружбы», но тут автор больше говорит о мужской дружбе и не принимает сам диагноз кризиса как что-то очевидное, главный вопрос: действительно ли дружба исчезает или у нас просто меняется модель дружеских связей?

Тяжело описать чувство, что сегодня 1 сентября, а мне никуда не надо. Ни на учебу, ни на работу в школу. Если честно, в последние годы я вроде был в роли учителя (я вёл обществознание и историю), но при этом испытывал такую же грусть, идя на 1 сентября, как и когда был школьником. В этом году у меня начинается второй год аспирантуры — в планах активно писать кандидатскую диссертацию, статьи, работать в университете. Начинаю этот с большей радостью. Такие дела. Всех с Днём знаний!

Мода на одиночество: Ханна Арендт против тренда на solo-maxxing

Ну что ж, у одиночества появился своеобразный ребрендинг. Один из трендов 2026 года — solo-maxxing, это что-то вроде сознательного решения вести самостоятельную (читай: одинокую) жизнь. Люди ходят одни в рестораны и кино, путешествуют без компании, устраивают свидания на одного и, в общем-то, перестают воспринимать отсутствие отношений как временную паузу перед «настоящей» жизнью.

Короче, одиночество превращается в настоящий проект. Причем проект, как это положено, по самооптимизации и самоулучшению. Но можно ли действительно сделать одиночество проектом?

Для ответа нам тут  пригодится философия 20 века. У Ханны Арендт в «Истоках тоталитаризма» есть важное различие между видами одиночества. Эти виды нужны ей, чтобы понять условия, которые делают человека восприимчивым к подчинению. Но сегодня эти виды одиночества пригодятся нам и для анализа solo-maxxing. 

Вот о каких видах одиночества говорит Арендт. Первый — это уединение (solitude). Это такое одиночество, которое необходимо для мышления. Оставаясь один, человек способен разговаривать с самим собой — вести такой разговор как бы «два-в-одном», рефлексировать. При этом в таком одиночестве связь с общим миром не исчезает. Условно говоря, я временно удалился от других, но могу легко к ним вернуться.

Но есть и другой вид — loneliness, это вот прямо одинокое одиночество. Здесь человек уже теряет устойчивую связь с другими людьми и с миром в целом. Более того, начинает разрушаться то самое внутреннее «два-в-одном». Потому что человеку становится труднее доверять собственному мышлению и опыту. Поэтому Арендт пишет, что именно такое одиночество является фундаментом, на котором может основываться тоталитарное господство. То есть это такое одиночество, когда вы в городе, кругом много людей, толпа, а вы все равно как будто одиноки и ни с кем не связаны (даже с самим собой).

Еще один вид одиночества Арендт называет изоляцией. Это более простое понятие, изоляция лишает человека возможности действовать (политически или социально) совместно с другими. Изолированный человек еще способен работать, думать, создавать что-то самостоятельно, но он делает это в одиночку. Изоляция это еще не loneliness, потому что человек еще имеет возможность объединиться с кем-то. А вот loneliness затрагивает, даже захватывает уже человеческое существование в целом. Это опыт тотального отчуждения от мира, как пишет сама Арендт.  

Но давайте вернемся к тренду на solo-maxxing. Потому что, конечно, проблема не в банальном делении — «одиночество бывает хорошим или плохим». Арендт показывает, что вроде похожие ситуации могут иметь противоположный смысл. Человек, который проводит вечер один, может пользоваться пространством solitude, уединения. То есть он может читать, думать, восстанавливать собственную автономию. А может находиться в состоянии loneliness, потому что его реальные связи с другими постепенно исчезли.

У меня сама идея solo-maxxing вызывает некоторое подозрение. Потому что кажется, что этот тренд способен стереть различия между разными формами одиночества, назвав обе ситуации добровольной автономией. То есть, например, человек говорит: «Мне никто не нужен». Но что именно стоит за этой фразой? Ведь граница между уединением и вынужденным одиночеством начинает маскироваться языком self-care и самодостаточности (особенно, на фоне какой-либо социальной нестабильности). 

Напоследок лишь скажу, что у тренда на solo-maxxing есть забавный момент — одиночество теперь частенько существует в формате контента. Это Ханна Арендт предугадать не смогла. В соцсетях уже появились настоящие инфлюенсеры одиночества. Они снимают свои ужины на одного, прогулки на одного, уютные вечера на одного… Получается такая вот ситуация. Чтобы доказать, что тебе никто не нужен, нужны несколько тысяч подписчиков.

Я хочу это! Следовательно, существую

А я хочу рассказать вам про книгу Рене Жирара «Ложь романтизма и правда романа» — вот она, в нежно-розовой обложке. Одна из самых известных идей из этой книги — это миметизм желания.

Если кратко, то Жирар пишет так: желание почти никогда не рождается напрямую из предмета. Между нами и вещью, которую мы хотим, почти всегда стоит кто-то третий, чей выбор мы негласно копируем. Жирар удачно показывает это на литературном материале — например, берет Пруста и Достоевского.

Или вот Дон Кихот у Сервантеса, тоже хороший пример. Жирар замечает, что Дон Кихот хочет рыцарских подвигов не потому, что подвиги хороши сами по себе, он хочет их вслед за Амадисом Галльским, книжным героем, которому подражает.

Амидас тут, по Жирару, является медиатором желания, то есть тем персонажем, после узнавания которого желание срабатывает у другого человека. И этот механизм повтора «хотелок» хорошо работает и сегодня. Все чаще реклама продает нам не вещь, а желание этой вещи, и это желание с легкостью и даже вдохновением демонстрируется другими людьми. Вот счастливые люди пьют «Добрый» Кола, вот молодые ребята с улыбкой берут кредит в Альфа-банке на открытие бизнеса, и так далее, примеров тут можно вспомнить много.

Но что еще интересно у Жирара — медиатор, который «дарит» нам желание, может быть слишком далеко от нас. И в таком случае, если он не рядом, если он в другом времени или статусе, соперничества за желание не возникает. То есть мы не можем подражать желанию в таком случае, потому что уж слишком велика дистанция или желание слишком глобально.

Помимо этого, Жирар не раз замечает, что желающему человеку почти не важен сам объект, важно отвоевать его именно у того, кто, как ему представляется, уже успел его пожелать. Отсюда рождается довольно интересный вывод. Чем ближе нам человек по обстоятельствам, статусу, возрасту, тем выше шанс, что мы начнём смотреть на него не с симпатией, а с этим особым, разъедающим раздражением, которое трудно объяснить рационально. То есть мы редко завидуем миллиардерам всерьёз, но зато куда болезненнее нас задевает успех (ну, например) бывших коллег или просто бывших.

Кстати, само название книги — «Ложь романтизма и правда романа» — тоже связано с этой мыслью. «Романтической ложью» Жирар называет представление о полной автономии наших желаний: будто они рождаются непосредственно внутри нас и выражают нашу уникальную личность. Но вот великие романисты от Флобера до того же Достоевского, напротив, показывают, насколько сильно желание зависит от других людей, даже когда сам человек уверен в обратном.

Но есть в этом всем, честно говоря, некоторая печаль. Теория Жирара отнимает у желания иллюзию спонтанности, а значит, отчасти и иллюзию свободы. С друго стороны, в этом есть что-то освобождающее. Если желание миметично по своей структуре, значит, его можно распознать в моменте, не дожидаясь смертного одра, на котором у героев Жирара обычно и случается прозрение. Стоит один раз спросить себя, чьё именно желание я сейчас ношу как своё, и вещь на экране странным образом теряет часть своего блеска.

Так что, пожалуй, самый практичный вывод из книги семидесятилетней давности (книга вышла в 1961 году) звучит так: прежде чем что-то очень сильно захотеть, полезно оглянуться и посмотреть, кто стоит у нас за спиной.

Философия и стресс от путешествий

В преддверии просмотра «Одиссеи» не могу не вспомнить, пожалуй, одну из лучших статей по философскому осмыслению фигуры Одиссея и вообще самой идеи путешествия. Это статья Петера Слотердайка с очень занятным названием — «Одиссей. Софист. О рождении философии из духа стресса от путешествий».

К слову, дух стресса от путешествий я испытал буквально вчера, после 8-часового перелета через всю Россию с пересадкой в Москве на 6 часов и дикой турбулентностью на коротком рейсе Москва — Петербург. Но теперь я дома. Вот после этого как раз появилось вдохновение написать философский пост.

Но почему же статья Слотердайка так хороша? Во-первых, он определяет философию как весьма географическое дело. А географию я очень люблю. Именно география, сам образ путешественника и его страдания в странствиях заставляют искать неизменный дом — философскую землю. Даже больше: философия — это способ избежать кораблекрушения, способ переплыть бушующее море жизни (как будут говорить стоики). Во-вторых, в статье много хороших афоризмов. Например: «Философия хочет отправить все человечество без остатка на Итаку».

Ну а если говорить о главной идее этой статьи, то ее можно описать так. Слотердайк говорит, что Одиссей — мастер уловок, великий хитрец и практик, который борется с беспомощностью. Странствия Одиссея были долгой школой того, как это состояние беспомощности преодолеть, и сама философия родилась именно из этой школы, через софистику, через привычку превращать любую беду в задачу, а уже саму задачу рано или поздно решать.

Одиссей становится «философом» потому, что вынужден постоянно искать выход. Каждая буря, и каждое кораблекрушение, и каждая встреча с чужим народом требуют от него не силы, но изобретательности. И ипоэтому главный эпитет Одиссея у Гомера — не «герой», а polytropos: человек многих путей, человек окольного движения.

И дальше Слотердайк замечает: софистика, а затем и философия рождаются как раз из этого опыта навигации. Сначала человек учится ориентироваться среди штормов и чудовищ, потом среди других людей и наконец, еще позже — среди понятий. И так получается, что философ — это бывший мореплаватель, способный проложить путь среди идей, разных текстов, эпох и так далее.

Так что это вполне рабочий совет: быть человеком окольного движения. А саму статью можно прочитать вот прямо здесь по ссылке.

Сложная история одной философской любви

В соседней (прошу прощения, запрещенной) соцсети я выложил видео об отношениях Сартра и Бовуар. За сутки видео набрало 500 000 просмотров. Тема оказалась по-настоящему цепляющей. Но из-за формата рилсов, к сожалению, не получилось рассказать все-все факты об этой удивительной паре. Поэтому решил тут поделиться интересным дополнением, что еще происходило в истории Бовуар и Сартра. Получилось 9 вот таких фактов:

1. Несмотря на договор с Сартром о случайной и необходимой любви, своей «настоящей любовью» Бовуар считала американского писателя Нельсона Олгрена, с которым познакомилась в конце сороковых. Их роман длился годами, однако замуж Бовуар за Олгрена так и не вышла. Похоронена Бовуар рядом с Сартром на кладбище Монпарнас, а на руке у нее кольцо, подаренное как раз Олгреном.

2. Сартр и Бовуар много ездили по миру, добрались и до СССР в начале шестидесятых. Советские газеты называли их мужем и женой, хотя официального брака между ними никогда не было. Но так было проще и спокойнее для советской публики.

3. Бовуар лишили права преподавать из-за связи с ученицей, Натали Сорокиной, которой на момент начала отношений в 1939 году было семнадцать лет. Жалобу подала ее мать. Уголовное разбирательство закончилось прекращением дела, однако в июне 1943 года Бовуар исключили из системы образования. В 1945 году решение отменили, но к преподаванию Бовуар так и не вернулась.

4. Клод Ланцман был единственным мужчиной, с которым Бовуар жила почти семейной жизнью. Будущему режиссеру фильма «Шоа» было двадцать шесть лет, Бовуар сорок четыре. Ланцман работал с Сартром, а с 1952 по 1959 год жил с Бовуар и позднее утверждал, что был единственным мужчиной, с которым она действительно вела совместную жизнь. Сартр при этом оставался ее ближайшим человеком и спокойно сам общался с Ланцманом.

5. Пока Бовуар жила с Клодом Ланцманом, Сартр начал роман с его младшей сестрой. В 1953 году его возлюбленной стала двадцатитрехлетняя Эвелин Ланцман. Так любовный треугольник Сартра, Бовуар и Клода Ланцмана на некоторое время превратился в еще более запутанную семейную конструкцию...

6. В 1980 году, вскоре после смерти Сартра, Бовуар удочерила Сильви Ле Бон, свою многолетнюю близкую подругу и спутницу. Официально усыновление объяснялось заботой о литературном наследии, ведь так Ле Бон стала единственной наследницей архива и правообладательницей текстов Бовуар.

7. Сартр в 1945 году в США влюбился во француженку Долорес Ванетти, которая была замужем за американским врачом. Сартр предложил ей выйти за него. Но Ванетти категорически не хотела участвовать в отношениях втроем, зная о связях Сартра. Но намерения Сартра были серьезными и Бовуар впервые почувствовала, что «случайная любовь» может вытеснить ее саму.

8. У Сартра была советская возлюбленная, его переводчица. С Лениной Зониной Сартр познакомился во время поездки в СССР в 1962 году. Их роман и переписка длились несколько лет. Письма существуют, однако наследники Сартра долгое время не разрешали публиковать их полностью.

9. И финальное: Сартр организовывал личную жизнь почти как рабочее расписание. Он помогал нынешним и бывшим возлюбленным деньгами, снимал им квартиры неподалеку от себя и отводил каждой определенные часы для встреч. Многие из них почти не встречались друг с другом, хотя каждая знала о существовании Бовуар.

Сумерки и философия

Хочу рассказать об удивительной книге. Она называется «Сумерки и философия». Файл с книгой (правда, на английском) можно найти вот здесь.

Во-первых, оцените обложку. Во-вторых, оцените официальную аннотацию к русскому переводу книги и каламбур, который придумали издатели:

В сумерках бестселлера Стефани Майер таится философия. Признайтесь: вы же любите вампиров и интересуетесь жизнью оборотней, так что буквально залпом проглотили 2272 страницы «Сумеречной саги», посмотрели фильмы и с нетерпением ждете продолжения? Однако стесняетесь открыто говорить о своих чувствах в «приличном» обществе, за пределами фандома?

Мне кажется, есть что-то забавно, что книгу представляют как возможность сделать guilty pleasure чем-то философски обоснованным. Это был суровый 2010 год. Признаваться в любви к «Сумеркам» можно было только через философию.

Вообще эта книга вышла в серии — «Философия и поп-культура», эту серию придумал Уильям Ирвин. Принцип у этой серии такой. Берётся известная продукт поп-культуры, и через него читателю показывают философию. Всё очень просто и в то же время эффектно.

Там уже вышло довольно много книг, но вот когда я увидел «Сумерки и философия» — это меня по-своему удивило. К моменту выхода книги про «Сумерки» в серии уже были тома про «Южный парк», про «Остаться в живых», про «Бэтмена», про «Доктора Хауса», про «Людей Икс» и ещё десяток похожих проектов.

А вот список тем, которые есть в книге «Сумерки и философия» такой. Природа любовного голода. Смысл жизни по мнению вампира? Что общего у Беллы Свон и Льва Толстого? Эдвард Каллен — байронический герой или сексуальный маньяк? Есть ли у оборотней свобода воли?Вампирская семиотика: знаки и их значение в романах Стефани Майер. Можно ли назвать Беллу феминисткой? Мормонство в «Сумеречной саге»: эротика воздержания. В общем, получился мощный список.

Какой была любовь в 20 веке?

В конце июня завершился мой курс лекций о философии любви в 20 веке. Хочу подвести итоги и рассказать, что эти лекции изменили в моем собственном понимании любви.

Вообще этот курс по своей атмосфере был чудесным — книжный магазин в центре Петербурга, закрытый для посетителей на время лекций, спокойные летние пятничные вечера. Так мы собирались несколько недель и обсуждали, что мыслители 20 века писали о любви. В общем, получилось отлично.

Что касается содержания — тут тоже было несколько интересных открытий. Во-первых, для себя я понял, что любовь за 20 век прошла несколько, скажем так, поворотов. И в то же время всегда оставалась между двух полюсов — с одной стороны, личным дело, с другой — социальным явлением.

Если говорить о поворотах, то, прочитав довольно большой корпус текстов о любви в 20 веке, я могу сказать, что эти повороты касались и философии, и жизни людей за её пределами. Первый такой поворот, конечно же, связан с психоанализом. Именно идейную революцию Фрейда можно рассматривать как важнейший шаг к тому, чтобы любовь (а вместе с ней и тайные желания, либидо, запреты и т.д.) наконец-то стали проговариваться. О рождении психоаналитического субъекта, который научился говорить о себе и о любви, я писал здесь.

Психоанализ Фрейда и его дискурс любви — это весьма индивидуальный полюс любви. То есть: вот я, вот мои чувства, вот, возможно, кто-то другой или мое прошлое. Однако в этом при любом раскладе участвуют двое — и точка. А вот со следующим поворотом в понимании любви все сложнее.

Следующий поворот происходит в межвоенный период и период Второй мировой. Тут мы вспоминаем сразу несколько текстов: и Бубера, и Шелера, и Ружмона, и, само собой, Бовуар и Сартра. Здесь мы рисуем большими мазками, но можно сказать, что этот поворот связан с тем, что теперь любовь начинает пониматься как одна из производных человека как проекта и его свободы. Любовь становится еще более индивидуальным и «подлинным» чувством, и делом настолько личным, что если я кого-то люблю, то я, в первую очередь, хочу завладеть его свободой.

После Второй мировой происходят, пожалуй, еще более сильные изменения с любовью. Во многом благодаря Франкфуртской школе и критической теории. Разочарование в прежнем гуманизме и вере в человека, подозрения к любой подлинности (в том числе, к подлинным чувствам) приводят к тому, что любовь либо становится частью политической борьбы и социальной энергии, либо вообще исключается из анализа. Так как невозможно любить и понимать свои чувства в состоянии поврежденной жизни.

После 1968 и с выходом на сцену нового поколения уже французских философов любовь не покидает социального измерения, но теперь начинает еще меньше принадлежать человеку. Любовь — это язык, знаки, структуры, но уж точно не просто чувство. «Никакого индивидуального опыта», как сейчас говорят. Отчасти поэтому Барт пишет свои «Фрагменты речи влюбленного» как атлас, где собраны все возможные высказывания, которые делает человек, когда ему кажется, что он любит так, как никогда до этого не любили. И вот Барт говорит: это у вас не яркое чувство, это классическая фигура одержимости.

20 век научил нас очень важному делу: говорить о любви. И говорить не только на кухнях или на кушетках у психоаналитиков, но и на серьезном философском уровне. Текстов и исследований, посвященных любви, за 20 век стало кратно больше. Именно в последние два десятилетия 20 века (да и в современности тоже) тяжело определить, какой поворот происходит. Скорее, любовь остается на тех же двух полюсах — индивидуальном (Бадью, Бен-Чхоль Хан, Слотердайк) и социальном (Ева Иллуз). Нам повезло и мы можем выбрать, какой взгляд на любовь нам ближе.

Пока я собирал и читал курс, заявок на него было сильно больше, чем мог принять один небольшой книжный. Многие заявки были из других городов. Поэтому я планирую повторить курс — онлайн и с большим количеством мест. Если вам интересно, можно записаться в лист ожидания. Так я буду понимать, сколько есть желающих послушать мои лекции. Там же по ссылке есть программа курса.

Закулисье постмодерна

Чуть с запозданием, но всё же я сходил на «Бэкрумс». Ну что могу сказать? Это идеальный фильм для понимания знаменитой книги Фредрика Джеймисона «Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма», а сама книга — ключ к фильму. Мы можем пойти прямо по характеристикам постмодернизма, которые описывает Джеймисон, и для каждой характеристики найти деталь в «Бэкрумс».

Перед этим только скажу, что для Джеймисона постмодернизм — это именно состояние культуры. Он наблюдал это состояние в 1970-х и тем более в 1980-х. А сама книга вышла в начале девяностых. Однако и спустя 30 лет эти черты культуры никуда не делись. Только усилились. И тут мы видим первое совпадение — в фильме события разворачиваются тоже в начале девяностых, в эпоху торжества потребления, культуриндустрии и, собственно, самого постмодернизма.

Итак, одна из главных черт постмодернизма по Джеймисону — это пастиш. То есть имитация стилей прошлого без рефлексии или же критики. Вот прошлое — и мы его просто повторяем. Потому что оно знакомо потребителю и хорошо продаётся. Из пастиша рождаются еще две важные характеристики культуры постмодернизма — вечное настоящее и ностальгия. Потому что если мы никак не работаем с прошлым, а просто его повторяем, то и будущее нам тяжело представить. Остается только настоящее.

В «Бэкрумс» много пастиша: например, само название мебельного магазина, где работает главный герой, Кларк, пастиш в чистом виде — «Османская империя капитана Кларка». Причем тут Османская империя и пираты? Однако именно так в постмодерне смешивается прошлое, в пугающем шизофреническом распаде.

Еще тотальность прошлого мы видим в самом закулисье, в этих странных лиминальных пространствах, откуда тяжело найти выход. По лору фильма становится ясно, что эти пространства воспроизводят воспоминания и прошлое героев, но воспроизводят его в искаженном виде. Ну и главный герой тоже не может осмыслить своё прошлое. Он не понимает, что он сделал не так в своём прошлом и почему от него ушла жена. Единственный человек, который пытается понять прошлое, это доктор Мэри Кляйн, психолог, к которой ходит главный герой.

Джеймисон выделяет и другие черты культуры постмодернизма. Их мы тоже можем увидеть в «Бэкрумс». Например, шизофреническое восприятие, то есть когда у нас есть множество каналов для восприятия, но все они распадаются. В фильме есть странная картонная фигура пещерного человека, образы Рождества, мебель разных стилей и так далее.

Еще постмодернизм определяется пространственным поворотом. Пространство сжимается и искажается. В фильме есть пугающие офисные пространства, пустые бассейны, парковки. А еще отсылки к архитектуре: главный герой планировал быть архитектором, но так и не стал, несколько раз мы видим кадры с пугающим стеклянным небоскребом на фоне голубого неба, у матери доктора Мэри была агорафобия. К слову, постмодернизм для Джеймисона тоже начинается с архитектуры.

Я бы подробнее описал эти все черты и где в фильме можно найти их воплощение, но пост и так получился длинным. Но вот в соседнем своём канале делюсь, какие еще книги можно почитать по теме фильма. Ну и табличка для удобства.