Изъявления, созданные электронной программой, и воля на сделку

Технический прогресс ставит перед частным правом, все новые и новые вопросы, заставляя с новых ракурсов смотреть на старые юридические понятия. Один из таких случаев – это сделки, которые «совершаются» электронной программой, в особенности развивающимися сейчас ИИ-агентами. Как следует такие сделки («сделки»?) квалифицировать?

1. Согласно одной из теорий, которую в российском праве отстаивают А.Г. Карапетов и А.И. Савельев, такая «сделка» является подлинной сделкой, а сделочная воля выражается лицом в момент, когда оно задаёт алгоритм для программы.

У этой теории есть несколько недостатков. Воля на сделку должна быть направлена на конкретные правовые последствия, она не может выражаться в формате «хочу какую-то сделку», такая неконкретизированная воля скорее будет выступать мотивом, общим намерением. Мы ярко видим это в представительстве: представляемый также изъявляет общее намерение заключить «какую-то сделку», однако мы считаем, что волеизъявление совершается представителем, а не представляемым. Воля также должна быть окончательной, то есть не предполагать дальнейших раздумий, способности передумать и т.п., в то время как один только запуск программы о такой окончательности не говорит. Наконец, если мы говорим про программу, принимающую оферты, акцепт должен зеркально соотствовать оферте, а выраженное вовне общее намерение акцептанта данную проверку не проходит.

2. Согласно альтернативной теории, такая программа выступает как бы посредником пользователя. Посредничество может быть либо фактическим (посредник готовит изъявление для пользователя), либо юридическим (посредник сам совершает волеизъявление). В американской литературе, например, любят применять к действиям ИИ-агентов логику Agency Law.

Данная теория ещё менее удачна. Изъявление, которое готовит программа, направляется контрагенту и сразу связывает принципала, что несовместимо с понятием фактического посредничества. О юридическом посредничестве говорить также невозможно: сама программа не может совершать волеизъявления, т.к. не является субъектом. Невозможно, говорить и о том, что программа выступает «цифровым нунцием», т.к. она формирует изъявление, а не просто передаёт его.

3. Хорошее объяснение тому, чем в действительности являются подобные «сделки» электронных программ, я нашёл у немцев. В германской литературе предлагается рассматривать запуск программы и создание алгоритма как бланкетное изъявление, которое впоследствии заполняется программой.

Понятие бланкетного изъявления восходит к вексельному праву. Вопрос следующий: имеется ли сделочная воля у того, кто выдал подписанный, но не заполненный до конца документ, в расчёте на то, что пробелы заполнит другое лицо? Как я понимаю, если дальше документ будет заполнен в сооветствии с общим намерением лица (само заполнение признаётся реальным актом), считается, что вот это финальное изъявление и будет волеизъявлением лица. Если документ заполнен не в соответствии с этим намерением, может обсуждаться защита добросовестного контрагента: RG признавал право оспорить волеизъявление по правилам об ошибке и возместить негативный интерес, сейчас же BGH считает, что против добросовестного лица оспаривание невозможно.

Кажется, что для таких программам применение правил о бланкетном изъявлении наиболее удачно. Мы не искажаем понятие волеизъявления, видя его на стадии запуска программы и алгоритма, не пытаемся затемнить участие программы в формировании изъявления или вменить ей совершение волеизъявления. Далее остаётся только подробно разобрать доктрину таких бланкетных заявлений, в частности, вопрос о том, насколько сбой программы должен приводить к претерпеванию сделки пользователем. Свою позицию я высказывал ещё при обсуждении дела ЦУМ: не может лицо оказываться связанным сделкой просто на началах рисках, это противоречит самому понятию сделки как волеизъявления и как средства автономного регулирования. Возникшее доверие к изъявлению, исходящему от программы, следует защищать посредством возмещения негативного интереса.